Skip to main content

Full text of "Собранiе сочиненiй. Т.5"

See other formats


Собраніе сочиненій 

Владиміра Сергѣевича 

СОЛОВЬЕВА. 

Съ 3-мя. портретами и автографомъ. 

Подъ редакціей и съ примѣчаніями 

6. /VI. Соловьева и 9. /I. Раддова. 

Второе изданіе. 

Томъ ПЯТЫЙ. 

(1883-1892.) 

—=>Еа«==— 


С.-ПЕТЕРБУРГЪ. 

Книгоиздательское Товарищество „Просвѣщеніе*** 
Забалканскій проспектъ, соб. д. № 75* 






Типо-лит. Акціон. О-ва „Самообразованіе". Спб., ЗабалканскШ пр., Я® 75. 


Содержаніе. 


Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ первый. 1883-1888. 
Предисловіе.. # . 

I. Нравственность и политика. — Историческія обязанности 

Россіи. 1883. 

II. О народности и народныхъ дѣлахъ Россіи. 1884. . . . 

III. Любовь къ народу и русскій народный идеалъ (открытое 

письмо къ И. С. Аксакову) 1884 . . . ,. 

IV. Славянскій вопросъ. 1884 . 

V. Что требуется отъ русской партіи? 1883. 

VI. Россія и Европа 1888 . 

Письма въ Редакцію. 1884 . 


Сір 


в 



Національный вопросъ въ Россіи Выпускъ второй 1888-1891. 

Предисловіе.1&2- 

I. Нѣсколько словъ вь защиту Петра Великаго. 1888 . . (161. 

II. Славянофильство и его вырожденіе. 1889 .^81/ 

Приложеніе къ статьѣ „Славянофильство и его выро¬ 
жденіе .245 

II. Новая защита стараго славянофильства (отвѣтъ Д. Ѳ. 

Самарину). 1889. . . 253 

IV. О грѣхахъ и болѣзняхъ. 1889. 267 

V. Мнимая борьба съ запаломъ. 1890.\287, 

VI. Счастливыя мысли Н Н. Страхова. 1890. 312 

VII. Нѣмецкій подлинникъ и русскій списокъ. 1890. . . . 320. 

VIII. Самосознаніе или самодовольство. 1891.353 

IX. Идолы и идеалы. 1891. 366^ 

Государствен ная философія по программѣ Министерства 

Народнаго Просвѣщенія. 1885. 405 

Русскій національный идеалъ. (По поводу статьи И. Я. 

Грота его вопросы философіи и Психологіи.) 1891. ... 416 

Народная бѣда и общественная помощь. 1891. . . . 4ІГ) 

Паши грѣхи и паша обязанность. 1891.•, 443 


И. С. Соловьевъ V. 


















VI 


Содержаніе. 


Стр. 


Кто прозрѣлъ? (Письмо въ редакцію „Русской мысли*. 1892. 

Враги съ Востока. 1892 . 

Мнимыя и дѣйствительныя мѣры къ подъему народ¬ 
наго благосостоянія. 1892. 

Вопросъ о самочинномъ умствованіи Л. Тихомирова, Духо¬ 
венство и общество въ современномъ религіозномъ дви¬ 
женіи. 1893. 

Примѣчанія С. М. Соловьева. 


447 

45 ^ 

466 


476 

483 







Національный вопросъ въ Россіи. 

ВЫПУСКЪ ПЕРВЫЙ. 

1883—1888. 


И. С. Соловьевъ. V. 


1 




Предисловіе 

ко второму изданію. 


Національный вопросъ для многихъ народовъ есть вопросъ объ 
ихъ существованіи. Въ Россіи такого вопроса быть не можетъ. Ты¬ 
сячелѣтнею историческою работою создалась Россія, какъ единая, не¬ 
зависимая и великая держава. Это есть дѣло сдѣланное, никакому 
вопросу не подлежащее. Но чѣмъ прочнѣе существуетъ Россія, тѣмъ 
настоятельнѣе является вопросъ: для чего и во имя чего она суще¬ 
ствуетъ? Дѣло идетъ не о матеріальномъ фактѣ, а объ идеальной 
цѣли. Національный вопросъ въ Россіи есть вопросъ не о существо¬ 
ваніи, а о достойномъ существованіи. 

Человѣкъ существуетъ достойно, когда подчиняетъ свою жизнь 
и свои дѣла нравственному закону и направляетъ ихъ къ безуслов¬ 
нымъ нравственнымъ цѣлямъ. Ложпый и вредпый предразсудокъ, 
отдѣляющій политику отъ праветвенпости, мѣшаетъ прилагать къ 
жизни пародовъ высшія требованія личной жизни. Но поистинѣ нрав¬ 
ственный законъ одппъ для всѣхъ и во всемъ. Область вопросовъ по¬ 
литическихъ есть лишь новая, болѣе широкая и сложпая сфера для 
примѣненія тѣхъ самыхъ идеальныхъ началъ, которыми должпа упра¬ 
вляться личпая дѣятельность каждаго. Здравая политика есть лишь 
искусство паилучшимъ образомъ осуществлять правствеппыл цѣли 
въ дѣлахъ народныхъ и междупародпыхъ. Поэтому руководящимъ 
мотивомъ политики должны быть не корысть и пе самолюбіе на¬ 
ціональное, а долгъ и обязанность. Развитію этой осповной мысли 
посвящепа первая глав а пастояш еІПтиги («Нравственность и поли¬ 
тика. Историческія обязанности Россйггѣ-- 





4 


В. С. Соловьевъ. 


Съ точки зрѣнія національнаго эгоизма, донынѣ господствую¬ 
щаго въ политикѣ, каждый народъ есть особО]Ѳ, довлѣющее себѣ цѣ¬ 
лое, и свой интересъ есть для него высшій законъ. Нравственный 
долгъ требуетъ отъ народа прежде всего, чтобы онъ отрекся отъ 
этого національнаго эгоизма, преодолѣлъ свою .природную ограничен¬ 
ность, вышелъ изъ своего обособленія. Народъ долженъ призвать себя 
тѣмъ, чѣмъ онъ (есть поистинѣ, то есть лишь частью вселенскаго 
цѣлаго; онъ долженъ признать свою солидарность со всѣми другими 
живыми частями этого цѣлаго, — солидарность въ высшихъ все¬ 
человѣческихъ интересахъ, — и служить не себѣ, а этимъ интересамъ 
въ мѣру своихъ національныхъ силъ и сообразно своимъ національ¬ 
нымъ качествамъ. Такое нравственное самоотреченіе народа ни въ 
какомъ случаѣ не можетъ совершиться вдругъ и заразъ. Въ жизни 
націи, какъ и отдѣльнаго лица, мы находимъ постепенное углубленіе 
нравственнаго сознанія. Такъ прошедшее русскаго народа предста¬ 
вляетъ два главныхъ акта національнаго самоотреченія — призва¬ 
ніе варяговъ и реформа Петра Великаго. Оба великія событія, от¬ 
носясь къ сферѣ матеріальнаго государственнаго порядка и внѣшней 
культуры, имѣли лишь подготовительное значеніе, и намъ еще пред¬ 
стоитъ рѣшительный, вполнѣ сознательный и свободный актъ націо¬ 
нальнаго самоотреченія (вторая глава: «О нарорости и народныхъ 
дѣлахъ Россіи»). 

Этому исполненію нашего нравственнаго долга препятствуетъ 
лишь неразумный псевдо-патріотизмъ, который подъ предлогомъ любви 
къ народу желаетъ удержать его на пути національнаго эгоизма, 
т. е. желаетъ ему зла и гибели. Истинная любовь къ народу же¬ 
лаетъ ему дѣйствительнаго блага, которое достигается только испол¬ 
неніемъ нравственнаго закона, путемъ самоотреченія. Такая истин¬ 
ная любовь къ народу, такой настоящій патріотизмъ тѣмъ болѣе 
для насъ, русскихъ, обязателенъ, что высшій идеалъ самого русскаго 
народа (идеалъ «святой Руси») вполнѣ согласенъ съ нравственными 
требованіями и исключаетъ всякое національное самолюбіе и само¬ 
мнѣніе (третья глава: «Любовь къ народу и русскій народный 
идеалъ»). 

Освобожденіе отъ національной исключительности облегчается для 
Россіи и тѣмъ обстоятельствомъ, что на пути нарораго эгоизма, от¬ 
дѣляющаго ее отъ западной культуры, Россія не можетъ достигнуть 
ближайшей естественной цѣли своей политики — объединенія ела- 



Національный вопросъ въ Россіи. Предисловіе. 


5 


вянскихъ народовъ, собиранія славянскаго міра. Большая половина 
нашихъ единоплеменниковъ (поляки, хорваты, чехи и моравы) по 
духовнымъ началамъ своей народной жизни примыкаютъ къ запад¬ 
ному міру, и при отрицательномъ отношеніи къ Западу мы не можемъ 
стать для нихъ настоящимъ центромъ единенія (четвертая глава: 
«Славянскій вопросъ»). 

Такимъ образомъ и высшія нравственныя соображенія, и идеалъ 
русскаго народа, и ближайшія нужды нашей политики побуждаютъ 
насъ отказаться отъ нарораго обособленія и эгоизма, совершить 
актъ національнаго самоотреч,енія. Разумѣется, такой актъ возмо¬ 
женъ только при полной духовной свободѣ Россіи, при свободѣ въ ней 
мнѣнія и мысли. Настоятельная потребность наша, существенное 
практическое условіе для исполненія нашего высшаго національнаго 
призванія есть духовное освобожденіе Россіи — дѣло, несравненно 
болѣе важное, нежели то гражданское освобожденіе крестьянъ, кото¬ 
рое было величайшимъ норитомъ прошлаго царствованія. Россія до¬ 
стигла нынѣ національнаго совершеннолѣтія, и пора снять опеку 
съ ея вѣры и мысли (пятая глава: «Что требуется отъ русской 
партіи?»). 

Россія обладаетъ, бытъ можетъ, великими и самобытными духов¬ 
ными силами, но для проявленія ихъ ей во всякомъ случаѣ нужно 
принять и дѣятельно усвоить тѣ общечеловѣческія формы жизни и 
знанія, которыя выработаны Западною Европой. Наша внѣевропей¬ 
ская или противо-европейская преднамѣренная и искусственная само¬ 
бытность всегда была и есть лишь пустая претензія; отречься отъ 
этой претензіи есть для насъ цервое и необходимое условіе всякаго 
успѣха (шестая глава: «Россія и Европа»). 

Въ исторической. кизни человѣчества народность являлась доселѣ 
но преимуществу какъ сила дифференцирующая и раздѣляющая (такъ 
дѣйствовала она, напримѣръ, во всѣхъ церковныхъ раздѣленіяхъ). 
Между тѣмъ, такое раздѣляющее и обособляющее дѣйствіе народно¬ 
сти противорѣчитъ всеединащимъ нравственнымъ началамъ христіан¬ 
ства, а также истинному назначенію самихъ христіанскихъ народовъ, 
которыя призваны къ всестороннему осуществленію богочеловѣческаго 
единства, а не къ раздѣленію человѣчества. И если христіанскій 
народъ можетъ поддаться духу національнаго эгоизма и въ процессѣ 
обособленія перейти божественные предѣлы, то тотъ же народъ мо¬ 
жетъ самъ начать обратный процессъ интеграціи или исцѣленія раз- 



6 


В. С. Соловьевъ. 


дѣленнаго человѣчества. И по своему историческому положенію, и 
по національному характеру и міросозерцанію Россія должна бы сдѣ¬ 
лать починъ въ этой новой положительной реформаціи. Исполнитъ 
ли сна свою нравственную обязанность — мы предсказать не можемъ. 
Мы не признаемъ предопредѣленія ни въ личной, ни въ наророй 
жизни. Судьба людей и націй, пока они живы, въ ихъ доброй волѣ. 
Одно только мы знаемъ навѣрное: если Россія не исполнитъ своего 
нравственнаго долга, если она не отречется отъ національнаго эго¬ 
изма, если опа не откажется отъ права силы и не повѣритъ въ силу 
права, если она не возжелаетъ искренно и крѣпко духовной своборі 
и истины — она никогда не можетъ имѣть прочнаго успѣха ни вц 
какихъ дѣлахъ своихъ, ни внѣшнихъ, ни внутреннихъ. 

с Призываю нынѣ въ свидѣтели небо и землю: жизнь и смерть 
положилъ нынѣ предъ лицомъ вашимъ — благословеніе и прокля¬ 
тіе. Избери жизнь, да живешь ты и сѣмя твое» (Второз. XXX, 19). 

Москва. 

17 апрѣля 1888. 



I. 

Нравственность и политика. — Историческія 
обязанности Россіи. 

1883. 


Полное раздѣленіе между нравственностью и политикой соста¬ 
вляетъ оро изъ господствующихъ заблужденій и золъ нашего вѣка. 
Съ топки зрѣнія христіанской и въ предѣлахъ христіанскаго міра 
эти двѣ области — нравственная и политическая — хотя и не могутъ 
совпасть другъ съ другомъ, орако должны быть тѣснѣйшимъ обра¬ 
зомъ между собою связаны. 

Какъ нравственность христіанская имѣетъ въ виду осуществленіе 
царства Божія внутри отдѣльнаго человѣка, такъ христіанская поли¬ 
тика должна подготовлять пришествіе царства Божія для всего чело¬ 
вѣчества какъ цѣлаго, состоящаго изъ большихъ частей — народовъ, 
племенъ и государствъ. 

Прошедшая и настоящая политика дѣйствующихъ въ исторіи на¬ 
родовъ имѣетъ очень мало общаго съ такою цѣлью, а большею частью 
и прямо ей противорѣчивъ — зто фактъ безспорный. Въ политикѣ 
христіанскихъ народовъ доселѣ царствуютъ безбожная вражда и раз¬ 
доръ, о царствѣ Божіемъ здѣсь нѣтъ и помину. Для многихъ этого 
достаточно: такъ оно есть, значитъ, такъ тому и быть. Нельзя, 
орако, выдержать до конца такого преклоненія передъ фактомъ, ибо 
тогда пришлось бы преклоняться передъ чумою и холерою, которыя 
также суть факты. Все достоинство человѣка въ томъ, что онъ со¬ 
знательно борется съ дурною дѣйствительностью рар лучшей цѣли. 
Господство болѣзни есть фактъ, но цѣль есть здоровье; и отъ этого 
дурного факта къ лучшей цѣли есть переходъ и посредство, называв- 



3 


В. С. Соловьевъ. 


мое мерциною. И въ общей жизни человѣчества царство зла и раздора 
есть фактъ, но цѣль есть царство Божіе, и къ этой-то цѣли посред¬ 
ствующій переходъ отъ дурной дѣйствительности называется хри¬ 
стіанскою политикою 1 . 

Согласно общераспространенному мнѣнію, каждый народъ долженъ 
имѣть свою собственную политику, цѣль которой соблюдать исклю¬ 
чительные интересы этого отдѣльнаго народа или государства. Въ 
послѣднее время все громче и громче раздаются у насъ патріотическіе 
голоса, требующіе, чтобы мы не отставали въ томъ отъ другихъ 
народовъ и также руководились бы въ политикѣ исключительно своими 
національными и государственными интересами, и всякое отступле¬ 
ніе отъ такой «политики интереса» объявляется или глупостью, или 
измѣною. Быть можетъ, въ такомъ взглядѣ есть недоразумѣніе, про¬ 
исходящее отъ неопредѣленности слова «интересъ»: все дѣло въ томъ, 
о какихъ именно интересахъ идетъ рѣчь. Если полагать интересъ 
народа, какъ это обыкновенно дѣлаютъ, въ его богатствѣ и внѣш¬ 
немъ могуществѣ, то при всей важности этихъ интересовъ несомнѣн¬ 
но ря насъ, что они не должны составлять высшую и окончатель¬ 
ную цѣль политики, ибо иначе ими можно будетъ оправдывать вся¬ 
кія злодѣянія, какъ мы это и вирмъ. Наши патріоты смѣло ука¬ 
зывали на политическія злодѣянія Англіи, какъ на примѣръ, достой¬ 
ный подражанія. Примѣръ въ самомъ дѣлѣ удачный: никто и на сло¬ 
вахъ, и на дѣлѣ не заботится такъ много, какъ англичане, о своихъ 
національныхъ и государственныхъ интересахъ. Всѣмъ извѣстно, 
какъ, ради этихъ интересовъ, богатые и властительные англичане 
морятъ голодомъ ирландцевъ, давятъ индусовъ, насильно отравляютъ 
опіумомъ китайцевъ, грабятъ Египетъ 2 . Несомнѣнно, всѣ эти дѣла 
внушены заботой о національныхъ интересахъ. Глупости и измѣны 

1 Такимъ образомъ эта политика вовсе не есть утопія въ пори¬ 
цательномъ смыслѣ этого слова, то есть такая, которая не хочетъ 
знать о дурной дѣйствительности и осуществляетъ свой идеалъ въ 
пустомъ пространствѣ; христіанская политика, напротивъ, исходитъ 
изъ дѣйствительности и прежде всего хочетъ помочь противъ дѣйстви¬ 
тельнаго зла. 

2 Не слѣдуетъ, впрочемъ, забывать, что въ Англіи находятся и 
такіе вліятельные вожди партій (какъ напр. Гладстонъ),* которые со¬ 
вершенно иначе понимаютъ національные интересы своего отечества, 
и что тамъ можно открыто требовать освобожденія Ирландіи, не на¬ 
влекая на себя обвиненія въ національной и государственной измѣнѣ. 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ I. 


9 


тутъ нѣтъ, но безчеловѣчія и безстыдства много. Если бы возможенъ 
былъ только такой патріотизмъ, то и тогда не слѣдовало бы намъ 
подражать англійской политикѣ: лучше отказаться отъ патріотизма, 
чѣмъ отъ совѣсти. Но такой альтернативы нѣтъ. Смѣемъ думать, что 
истинный патріотизмъ согласенъ съ христіанскою совѣстью, что есть 
другая политика, кромѣ политики интереса, или, лучше сказать, что 
существуютъ иные интересы у христіанскаго народа, не требующіе 
и даже совсѣмъ не допускающіе людоѣдства. 

Что это международное людоѣдство есть нѣчто не похвальное, 
это чувствуется даже тѣми, которые имъ наиболѣе пользуются. По¬ 
литика матеріальнаго интереса рѣдко выставляется въ своемъ чи¬ 
стомъ видѣ. Даже англичане, самодовольно высасывая кровь изъ «низ¬ 
шихъ расъ» и считая себя въ правѣ это дѣлать просто потому, 
что это выгодно имъ, англичанамъ, нерѣдко орако увѣряютъ, что 
приносятъ этимъ великое благодѣяніе самимъ низшимъ расамъ, прі¬ 
общая ихъ къ высшей цивилизаціи, что и справедливо до нѣкоторой 
степени. Здѣсь, такимъ образомъ, грубое стремленіе къ своей выгода 
превращается въ возвышенную мысль о своемъ культурномъ призва¬ 
ніи. Этотъ идеальный мотивъ, еще весьма слабый у практическихъ 
англичанъ, во всей силѣ обнаруживается у «народа мыслителей». 
Германскій идеализмъ и склонность къ высшимъ обобщеніямъ дѣла¬ 
ютъ невозможнымъ для нѣмцевъ грубое эмпирическое людоѣдство ан¬ 
глійской политики. Если нѣмцы поглотили вендовъ, пруссовъ, и соби¬ 
раются поглотить поляковъ, то не потому, что это имъ выгодно, 
а потому, что это ихъ «призваній» какъ высшей расы: германизируя 
низшія народности, возводить ихъ къ истинной культурѣ. Англійская 
эксплоатація есть дѣло матеріальной выгоды; германизація есть ду¬ 
ховное призваніе. Англичанинъ является предъ своими жертвами какъ 
пиратъ; нѣмецъ — какъ педагогъ, воспитывающій ихъ для выс¬ 
шаго образованія. Философское превосходство нѣмцевъ обнаружи¬ 
вается далее въ ихъ политическомъ людоѣдствѣ: они направляютъ свое 
поглощающее дѣйствіе не на внѣшнее достояніе народа только, но и 
на его внутреннюю сущность. Эмпирикъ-англичанинъ имѣетъ дѣло 
съ фактами; мыслитель-нѣмецъ — съ идеей: одинъ грабить и давитъ 
народы, другой уничтожаетъ въ нихъ самую народность. 

Высокое достоинство германской культуры неоспоримо. Но все- 
таки принципъ высшаго культурнаго призванія есть принципъ же¬ 
стокій и неистипный. О жестокости его ясно говорятъ печальныя 



10 


В. С. Соловьевъ. 


тёш народовъ, подвергнутыхъ духовному рабству и утратившихъ 
свои жизненныя сиды. А неистшшость этого принципа, его внутрен¬ 
няя несостоятельность, явно обличается его неспособностью къ послѣ¬ 
довательному примѣненію. Вслѣдствіе неопредѣленности того, что соб¬ 
ственно есть высшая культура л въ чемъ состоитъ культурная миссія, 
нѣтъ ни одного историческаго народа, который не заявлялъ бы при¬ 
тязанія на эту миссію и не считалъ бы себя въ правѣ насиловать 
чужія народности во имя своего высшаго призвапія. Народомъ наро¬ 
довъ считаютъ себя не одни нѣмцы, но также евреи, французы, англи¬ 
чане, греки, итальянцы и т. д., и т. д. Но притязаніе одного парода 
на привилегированное положеніе въ человѣчествѣ исключаетъ такое 
же притязаніе другого народа. Слѣдовательно, или всѣ эти притязанія' 
должны остаться пустымъ хвастовствомъ, пригоднымъ только какъ 
прикрытіе для утѣсненія болѣе слабыхъ сосѣдей, или же должна 
возникнуть борьба не на жизнь, а на смерть между великими народами 1 
изъ-за права культурнаго насилія. Но исходъ такой борьбы никакъ- 
не докажетъ дѣйствительно высшаго призванія побѣдителя; ибо пе¬ 
ревѣсъ военной силы не есть свидѣтельство культурнаго превосход¬ 
ства: такой перевѣсъ имѣли полчища Тамерлана и Батыя, и если бы 
когда-нибудь въ будущемъ такой перевѣсъ выпалъ на долю китай¬ 
цевъ, благодаря ихъ многочисленности, то все-таки никто не прекло¬ 
нится предъ культурнымъ превосходствомъ монгольской расы. 

Идея культурнаго призванія можетъ быть состоятельной и пло¬ 
дотворной только тогда, когда это призваніе берется не какъ мттмяя 
привилегія, а какъ дѣйствительная обязанность, не какъ господство, 
а какъ служеніе. 

У каждаго отдѣльнаго человѣка есть матеріальные интересы и 
интересы самолюбія, но есть также и обязанности или, что то же, 
нравственные интересы, и тотъ человѣкъ, который пренебрегаетъ 
этими послѣдними и дѣйствуетъ только изъ-за выгоды или изъ са¬ 
молюбія, заслуживаетъ всякаго осужденія. То же должно признать и 
относительно народовъ. Если далее смотрѣть на народъ какъ только 
на сумму отдѣльныхъ лицъ, то и тогда въ этой суммѣ не можетъ 
исчезнуть нравственный элементъ, присутствующій въ слагаемыхъ. 
Какъ общій интересъ цѣлаго народа составляетъ равнодѣйствующую 
вс$хъ частныхъ интересовъ (а не простое повтореніе каждаго въ от¬ 
дѣльности) и имѣетъ отношеніе къ подобнымъ же коллективнымъ 
интересамъ другихъ народовъ, такъ же точно должно разсуждать 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ I. 


11 


и о народной нравственности. Расширеніе личнаго во всенародное 
нѣтъ основанія ограничивать одною низшею стороною человѣка: если 
матеріальные интересы отдѣльныхъ людей порождаютъ общій народ¬ 
ный интересъ, то й нравственные интересы отдѣльныхъ людей поро¬ 
ждаютъ общій нравственный интересъ народа, относящійся уже не 
къ отдѣльнымъ единицамъ, а къ народной совокупности, — у народа 
является нравственная обязанность относительно другихъ народовъ 
и всего человѣчества. Видѣть въ этой общей обязанности метафору 
и вмѣстѣ’’съ тѣмъ стоять за общій національный интересъ какъ за 
что-то дѣйствительное — есть явное противорѣчіе. Если народъ — 
только отвлеченное понятіе, то вѣдь отвлеченное понятіе не можетъ 
имѣть не только обязанностей, но точно такъ же не можетъ у него 
быть и никакихъ интересовъ, и никакого призванія. Но это явная 
ошибка. Во всякомъ случаѣ, мы должны признать интересъ народа 
какъ общую функцію частныхъ дѣятелей, но такою же функціей 
является и народная обязанность. Есть у народа интересъ, есть у 
него и совѣсть. И если эта совѣсть слабо обнаруживается въ поли¬ 
тикѣ и мало сдерживаетъ проявленія національнаго эгоизма, то это 
есть явленіе ненормальное, болѣзненное, и всякій долженъ сознаться, 
что это нехорошо. Нехорошо международное людоѣдство, оправды¬ 
ваемое или неоправдываемое высшимъ призваніемъ; нехорошо го¬ 
сподство въ политикѣ воззрѣній того африканскаго дикаря, который 
на вопросъ о добрѣ и злѣ отвѣчалъ: добро — это когда я отниму у 
сосѣдей ихъ стада и женъ, а зло — когда у меня отнимутъ. Такой 
взглядъ господствуетъ въ международной политикѣ; но онъ же въ 
значительной мѣрѣ управляетъ и внутренними отношеніями: въ пре¬ 
дѣлахъ одного и того же народа сограждане повседневно эксплоати- 
руютъ, обмаываютъ, а иногда убиваютъ другъ друга, однакоже никто 
не заключаетъ изъ этого, что такъ и должно быть; отчего же такое 
заключеніе получаетъ силу въ примѣненіи къ высшей политикѣ? 

Есть и еще несообразность въ теоріи національнаго эгоизма, 
губительная для этой теоріи. Разъ признано и узаконено въ поли¬ 
тикѣ господство своего интереса, только какъ своего, то совершенно 
невозможнымъ становится указать предѣлы этого своего; патріотъ счи¬ 
таетъ своимъ интересъ своего народа въ силу національной соли¬ 
дарности, и это, конечно, гораздо лучше личнаго эгоизма, но здѣсь 
не виро, почему именно національная солидарность должна быть силь¬ 
нѣе солидарности всякой другой общественной группы, не совпй- 



12 


В. С. Соловьевъ. 


дающей съ предѣлами народности? Во время французской революціи, 
напримѣръ, для эмигрантовъ-легитимистовъ чужеземные правители 
и вельможи оказались гораздо больше своими, чѣмъ французскіе яко¬ 
бинцы; для нѣмецкаго соціалъ-демократа парижскій коммунаръ так¬ 
же болѣе свой, нежели померанскій помѣщикъ, и т. д., и т. д. Быть 
можетъ, это очень дурно со стороны эмигрантовъ и соціалистовъ, 
но на почвѣ политическаго интереса рѣшительно нельзя найти осно¬ 
ваній для ихъ осужденія. 

Возводить свой интересъ, свое самомнѣніе въ высшій принципъ 
для народа, какъ и для лица, значитъ, узаконятъ и увѣковѣчивать ту 
рознь и ту борьбу, которыя раздираютъ человѣчество. Общій фактъ 
борьбы за существованіе, проходящій чрезъ всю природу, имѣетъ мѣ¬ 
сто и въ натуральномъ человѣчествѣ. Но весь историческій ростъ, 
всѣ успѣхи человѣчества состоятъ въ послѣдовательномъ ограниче¬ 
ніи этого факта, въ постепенномъ возведеніи человѣчества къ выс¬ 
шему образцу правды и любви. Откровеніе этого образца, этого но¬ 
ва го человѣк а, явилось въ живой дѣйствительности Хриета. И не 
годится намъ, воспринявшимъ новаго человѣка, опять возвращаться 
къ немощным, и скуднымъ стихіямъ міра, къ упраздненному на 
крестѣ раздору между эллиномъ и варваромъ, язычникомъ и іудеемъ. 
Ставить выше всего исключительный интересъ и значеніе своего на¬ 
рода требуютъ отъ насъ во имя патріотизма. Отъ такого патріо¬ 
тизма избавила насъ кровь Христова, пролитая іудейскими патріо¬ 
тами во имя своего національнаго интереса! «Аще оставимъ Его тако, 
вен увѣруютъ въ Него: и пріидутъ римляне, и возьмутъ мѣсто и 
языкъ нашъ... уне есть намъ, да единъ человѣкъ умретъ за люр, 
а не весь языкъ погибнетъ». Умерщвленный патріотизмомъ одного 
народа, Христосъ воскресъ для всѣхъ народовъ и заповѣдалъ уче¬ 
никамъ своимъ: «Шедше научите вся языки». 

Что же? или христіанство упраздняетъ національность? Нѣтъ, 
но сохраняетъ ее. Упразряется не національномъ, а націонализмъ. 
Озлобленное преслѣдованіе и умерщвленіе Христа было дѣломъ не 
карорости еврейской, для которой Христосъ (по человѣчеству) былъ 
ея высшимъ расцвѣтомъ, а это было дѣло узкаго и слѣпого націона¬ 
лизма такихъ патріотовъ, какъ Каіафа. — И то, что было сказано 
выше о политикѣ нѣмцевъ и англичанъ, нисколько не служитъ къ 
осужденію этихъ народностей. Мы различаемъ народность отъ наг 
ціонализма по плодамъ ихъ. Плорі англійской народности мы ви- 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ I. 


13 


димъ въ Шекспирѣ и Байронѣ, въ Берклеѣ и въ Ньютонѣ; плоды же 
англійскаго націонализма суть всемірный грабежъ, подвиги Барренъ 
Гастингса и лорда Сеймура, разрушеніе и убійство. Плоды великой 
германской народности суть Лессингъ и Гете, Кантъ и Шеллингъ, а 
плодъ германскаго націонализма — насильственное онѣмеченіѳ со¬ 
сѣдей отъ временъ тевтонскихъ рыцарей и до нашихъ рей. 

Народность или національность есть положительная сила, я 
каждый народъ по особому характеру своему назначенъ для особаго 
служенія. Различныя нарорости суть различные органы въ цѣломъ 
тѣлѣ человѣчества, — для христіанина это есть очевидная истина. Но 
если члены физическаго тѣла только въ баснѣ Мененія Агриппы спо¬ 
рятъ между собою, то въ народахъ — органахъ человѣчества, сла¬ 
гаемыхъ не изъ однихъ стихійныхъ, а также изъ сознательныхъ и 
волевыхъ элементовъ—можетъ возникнуть и возникаетъ дѣйствитель¬ 
но противоположеніе себя цѣлому, стремленіе выдѣлиться и обосо¬ 
биться отъ него. Въ такомъ стремленіи положительная сила народ¬ 
ности превращается въ отрицательное усиліе націонализма. Это есть 
народность, отвлеченная отъ своихъ живыхъ силъ, заостренная въ 
сознательную исключительность и этимъ остріемъ обращенная ко 
всему другому. Доведенный до крайняго напряженія, націонализмъ 
губитъ впавшій въ него народъ, дѣлая его врагомъ человѣчества, 
которое всегда окажется сильнѣе отдѣльнаго народа. Христіанство, 
упраздняя націонализмъ, спасаетъ нарорі, ибо сверхнародное не есть 
безнародное. И здѣсь имѣетъ силу слово Божіе: только тотъ, кто по¬ 
ложитъ душу свою, сохранитъ ее, а кто бережетъ душу свою, тотъ 
потеряетъ ее. И народъ, желающій во что бы то ни стало сохранить 
душу свою въ замкнутомъ и исключительномъ націонализмѣ, поте¬ 
ряетъ ее, и только полагая всю душу свою въ сверхнародное вселен¬ 
ское дѣло Христово, народъ сохранитъ ее. Личное самоотверженіе, по¬ 
бѣда надъ эгоизмомъ не есть уничтоженіе самого едо, самой личности, 
а напротивъ, есть возведеніе этого е§;о на высшую ступень бытія. 
Точно то же и относительно народа: отвергаясь исключительнаго на^ 
ціопализма, онъ не только не теряетъ своей самостоятельной жизни, но 
тутъ только и получаетъ свою настоящую жизненную задачу. Эта 
задача открывается ему не въ рискованномъ преслѣдованіи низмен¬ 
ныхъ интересовъ, не въ осуществленіи мнимой и самозванной миссіи, 
а въ исполненіи исторической обязанности, соерняющей его со всѣми 
другими въ общемъ вселенскомъ дѣлѣ. Возведенный на эту степень. 



14 


В. С. Соловьевъ. 


патріотизмъ является не противорѣчіемъ, а полнотою личной нрав- 
еТШГности. Лучшія стремленія человѣческой души, высшія велѣнія 
христіанской совѣсти прилагаются тогда къ вопросамъ и дѣламъ по¬ 
литическимъ, а не противополагаются имъ. Не должно себя обма¬ 
нывать: безчеловѣчіе въ международныхъ и общественныхъ отноше¬ 
ніяхъ, политика людоѣдства, погубитъ, въ концѣ концовъ, и личную, 
и семейную нравственность, что отчасти уже и видно во всемъ хри¬ 
стіанскомъ мірѣ. Человѣкъ все-таки есть существо логичпое и не 
можетъ долго выносить чудовищнаго раздвоенія между правилами 
личной и политической дѣятельности. Поэтому, хотя бы для спасе¬ 
нія личной нравственности, слѣдуетъ остерегаться возводить это раз¬ 
роете въ принципъ и требовать, чтобы человѣкъ, который къ бли¬ 
жайшимъ своимъ относится по-христіански, а относительно прочихъ 
согражданъ сообразуется по крайней мѣрѣ съ юридическимъ закономъ, 
чтобы тотъ же человѣкъ, какъ представитель государственнаго и на¬ 
ціональнаго интереса, управлялся такими воззрѣніями, которыя свой¬ 
ственны придорожнымъ разбойникамъ и африканскимъ дикарямъ. 
Должно хотя бы сперва только въ теоріи признать высшимъ руково¬ 
дящимъ началомъ всякой политики не интересъ и не самомнѣніе, а 
нравственную обязанность. 

Христіанскій принципъ обязанности, или нравственнаго служе¬ 
нія, есть единственно состоятельный, единственно опредѣленный и 
единственно полный или совершенный принципъ политической дѣя¬ 
тельности. Единственно состоятельный — ибо, исходя изъ самопо¬ 
жертвованія, онъ доводитъ его до конца; онъ требуетъ, чтобы не 
только лицо жертвовало своею исключительностью въ пользу народа, 
но и для цѣлаго народа, и для всего человѣчества разрываетъ всякую 
исключительность, призывая всѣхъ одинаково къ дѣлу всемірнаго 
спасенія, которое, по существу своему, есть высшее и безусловное 
добро и слѣдовательно представляетъ достаточное осповапіе для вся¬ 
каго самопожертвованія; тогда какъ на почвѣ своего интереса рѣши¬ 
тельно не видпо, почему своимъ личнымъ интересомъ должно жертво¬ 
вать интересу своего парода, и точно также совершенно не видпо, 
почему я долженъ преклоняться предъ коллективнымъ самомнѣніемъ 
своихъ согражданъ, когда мое личпое самомнѣніе всѣ считаютъ лишь 
за слабость моего нравственнаго характера, а пикакъ не за нормаль¬ 
ный принципъ дѣятельности. — Далѣе, христіанская идея обязанно¬ 
сти есть единственно опредѣленное начало въ политикѣ: ибо, съ 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ I. 


15 


одной стороны, интересъ, выгода сами по себѣ суть нѣчто совершенно 
безграничное и ненасытное, а съ другой стороны—мнѣніе о своемъ выс¬ 
шемъ и исключительномъ призваніи еще не даетъ никакого положи¬ 
тельнаго указанія въ каждомъ данномъ случаѣ и вопросѣ; обязан¬ 
ность же христіанская всегда указываетъ намъ, какъ должны мы 
поступать во всякомъ данномъ случаѣ, и при томъ она требуетъ отъ 
насъ только того, что мы несомнѣнно можемъ сдѣлать, что нахо¬ 
дится въ нашей власти (ай ітротЫІіа пето оЫідаІиг), тогда какъ 
стремленіе къ матеріальному интересу нисколько не ручается за воз¬ 
можность его достиженія, да и мпѣніе о пашемъ исключительномъ 
призваніи манитъ обыкновенно на такія высоты, которыхъ мы до¬ 
стигнуть не можемъ. Поэтому мы вправѣ утверждать, что мотивы 
выгоды и самомнѣнія суть мотивы фантастическіе, а принципъ хри¬ 
стіанской обязанности есть нѣчто совершенно реальное и твердое. 
Наконецъ, это есть едипетвеппо полный принципъ, заключающій въ 
себѣ все положительное содержаніе другихъ началъ, которыя въ пего 
разрѣшаются. Тогда какъ выгода и самомнѣніе, въ своей исключи¬ 
тельности, утверждая соперничество и борьбу народовъ, не допуска¬ 
ютъ въ политикѣ высшаго начала нравственной обязанности, — это 
послѣднее начало вовсе не отрицаетъ ни законныхъ интересовъ, пи 
истиннаго призванія каждаго народа, а напротивъ, предполагаетъ и 
то, и другое. Ибо если мы толькоо признаемъ, что пародъ имѣетъ 
нравственную обязанность, то несомнѣипо съ исполненіемъ этой обя¬ 
занности связаны и его настоящіе интересы, и его настоящее при¬ 
званіе. Не требуется и того, чтобы народъ пренебрегалъ своими ма¬ 
теріальными интересами и вовсе не думалъ о своемъ особомъ назна¬ 
ченіи; требуется только, чтобы онъ не въ это полагалъ душу свою, 
не это ставилъ послѣднею цѣлью, не этому служилъ. А затѣмъ, 
въ подчиненіи высшимъ соображеніямъ христіанской обязанности, и 
матеріальное достояніе и самосознаніе народнаго духа сами становятся 
силами положительными, дѣйствительными средствами и орудіями 
нравственной цѣли, потому что тогда пріобрѣтенія этого народа дѣй¬ 
ствительно идутъ на пользу всѣмъ другимъ, и его величіе дѣйстви¬ 
тельно возвеличиваетъ все человѣчество. Такимъ образомъ, прин¬ 
ципъ нравственной обязанности въ политикѣ, обнимая собою два дру¬ 
гіе, есть самый полный, какъ онъ же есть и самый опредѣленный 
и внутренне состоятельный. А для людей пашей вѣры напомнимъ, 
что этотъ принципъ есть единственно христіанскій. 



16 


В. ( Соловьевъ. 


Политика интереса, стремленіе къ своему обогащенію и усиле¬ 
нію свойственно натуральному человѣку, — это есть дѣло языче¬ 
ское, и, становясь на эту почву, христіанскіе народы возвращаются 
въ язычество. Утвержденіе своей исключительной миссіи, обоготворе¬ 
ніе своей народности есть точка зрѣнія древне-іудейская, и, принимая 
эту точку зрѣнія, христіанскіе народы впадаютъ въ ветхозавѣтное 
іудейство. 

Давить и поглощать другихъ для собственнаго насыщенія есть 
дѣло орого животнаго инстинкта, дѣло безчеловѣчное и безбожное 
какъ для отдѣльнаго лица, такъ и для цѣлаго народа. — Величаться 
своимъ высшимъ призваніемъ, присвоивать себѣ предъ другими осо¬ 
быя права и преимущества есть дѣло гордости и самоутвержденія 
для народа, какъ и для лица, — дѣло человѣческое, но также нехри¬ 
стіанское. Исповѣдать свой долгъ, признать свою обязанность есть 
христіанское дѣло смиренія и самопознанія, необходимое начало нрав¬ 
ственнаго подвига и истинной богочеловѣческой жизни — для народа 
такъ же, какъ и для лица. Здѣсь все дѣло рѣшается не своимъ мнѣ¬ 
ніемъ, а совѣстью, одинаковой для всѣхъ, и потому здѣсь не можетъ 
быть самозванцевъ. Не можетъ здѣсь быть и лже-пророковъ, ибо 
проповѣдь обязанности не предполагаетъ ничего рокового, никакого 
предопредѣленія: указывать народу его обязанность еще не значитъ 
предсказывать его будущую судьбу. Народъ, какъ и отдѣльное лицо, 
можетъ исполнить, но можетъ и не исполнить свою обязанность; но 
и въ этомъ послѣднемъ случаѣ обязанность все-таки остается и ука¬ 
зывавшій ее не обличается во лжи. 

Въ теперешнемъ существованіи человѣчества невозможно еще и 
для народа, и для лица, чтобы всякое удовлетвореніе матеріальныхъ 
нуждъ и требованій самозащиты прямо вытекало изъ велѣній нрав¬ 
ственнаго долга. И для народа существуютъ дѣла текущей минуты, 
злоба историческаго дня внѣ прямой связи съ его высшими нравствен¬ 
ными задачами. Объ этой злобѣ ря мы и не призваны говорить. 
Но есть великіе жизненные вопросы, въ разрѣшеніи которыхъ па¬ 
родъ долженъ руковорться прежде всего голосомъ совѣсти, отодви¬ 
гая на второй планъ всѣ другія соображенія. Въ этихъ великихъ 
вопросахъ дѣло идетъ о спасеніи народной души, и тутъ каждый на¬ 
родъ долженъ думать только о своемъ долгѣ, не оглядываясь на дру¬ 
гіе народы, ничего отъ нихъ не требуя и не ожидая. Не въ нашей 
власти заставить другихъ исполнять ихъ обязанность, но исполнить 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ I. 


17 


свою мы можемъ и должны, и, исполняя ее, мы тѣмъ самымъ по¬ 
служимъ и общему вселенскому дѣлу; ибо въ этомъ общемъ дѣлѣ 
каждый историческій народъ, по своему особому характеру и мѣсту 
въ исторіи, имѣетъ свое особое служеніе. Можно сказать, что это 
служеніе навязывается народу его исторіей въ видѣ великихъ жи¬ 
зненныхъ вопросовъ, обойти которые онъ не можетъ. Но онъ можетъ 
впасть въ искушеніе разрѣшать эти вопросы не по совѣсти, а по 
своекорыстнымъ и самолюбивымъ расчетамъ. Въ этомъ целичайшая 
опасность, предостерегать отъ нея есть долгъ истиннаго патріо¬ 
тизма. ' - 

Наша исторія навязала намъ три великіе вопроса, рѣшеніемъ 
которыхъ мы можемъ или прославить имя Божіе и приблизить Его 
царствіе исполненіемъ Его воли, или же погубить свою народную 
душу и замедлить дѣло Божіе на землѣ. Эти вопросы суть: поль¬ 
скій (или католическій), восточный или славянскій вопросъ и еврей¬ 
скій. Эти три вопроса, въ тѣсной связи между собою, суть лишь 
разныя историческія формы великаго спора между Востокомъ и За¬ 
падомъ, который прохортъ чрезъ всю жизнь человѣчества. Къ этимъ 
тремъ вопросамъ сводится вся наша политика, внѣшняя и внутрен¬ 
няя, не исключая и политическаго нигилизма съ его періодическими 
злодѣяніями, которыя стоятъ въ гораздо болѣе близкомъ отношеніи 
къ внѣшней политикѣ, нежели какъ это обыкновенно думаютъ. Ст. 
тѣмъ же великимъ споромъ Востока и Запада связанъ и другой нашъ 
глубокій внутренній недугъ — церковный расколъ. 

Ближайшимъ образомъ наша историческая обязанность пред¬ 
стаетъ намъ въ видѣ польскаго вопроса. Исторія связала насъ съ 
братскимъ по крови, но враждебнымъ по духу народомъ, передовая 
часть котораго ненавидитъ и проклинаетъ насъ. Въ отвѣтъ на эту 
ненависть и на эти проклятія Россія должна дѣлать добро польскому 
народу. Кое-что ею и сдѣлано. Русское дѣйствіе въ Польшѣ не 
ограничивалось участіемъ въ трехъ раздѣлахъ да подавленіемъ двухъ 
вооруженныхъ возстаній. Въ 1814 г. Россія сохранила Польщу отъ 
неизбѣжнаго онѣмеченія. Если бы на Вѣнскомъ конгрессѣ полно¬ 
властный тогда императоръ Александръ I думалъ болѣе о русскихъ, 
нежели о польскихъ интересахъ и присоединилъ бы къ Россіи рус¬ 
скую Галицію, а коренную Польшу возвратилъ бы Пруссіи, то те¬ 
перь, вѣроятно, намъ не было бы надобности много разсуждать о 
Польшѣ и полякахъ. Если даже теперь польскій элементъ въ По- 

2 


В. С. Соловьевъ. V. 



18 


В. С. Соловьевъ. 


знани, хотя имѣетъ у себя за спиной шестимилліонную массу нашихъ 
поляковъ, избавленныхъ отъ германизаціи, все-таки, несмотря на эту 
опору, не можетъ устоять передъ нѣмцами и все болѣе и болѣе по¬ 
глощается ими, — что же сталось бы, если бы прусскіе нѣмцы были 
хозяевами въ главной части Польши! 

Далѣе, черезъ полвѣка послѣ Вѣнскаго конгресса Россія эман- 
ципаціей крестьянъ освободила и Польшу отъ того ожесточеннаго 
антагонизма между панствомъ и хлопами, который въ корнѣ подры¬ 
валъ жизненныя силы Польши и привелъ бы польскую народность 
къ конечной гибели. Уже поднявшіеся хлопы стали повторять и у 
насъ недавнюю галиційскую рѣзню и готовы были къ поголовному 
истребленію пановъ, и только вмѣшательство русской власти оста¬ 
новило это истребленіе. Если бы оно совершилось, то польская на¬ 
родность, лишенная своего культурнаго класса, оказалась бы впослѣд¬ 
ствіи совсѣмъ обезоруженной предъ напоромъ высшей германской 
культуры, съ одной стороны, и вліяніемъ русскаго элемента, съ дру¬ 
гой; тогда и пугало обрусѣнія могло бы получить реальный смыслъ. 
Но если отсутствіе сложившагося культурнаго класса пагубно для 
націи, то такъ же, и еще болѣе пагубно исключительное господство 
этого класса надъ безправнымъ населеніемъ. Не даромъ популярная 
польская пѣсня спрашиваетъ пановъ, что у нихъ было въ головѣ, 
когда они погубили Польшу и с^ебя съ нею. Русская власть, спасая 
;польскую шляхту отъ ярости порявшихся хлоповъ и, вмѣстѣ съ 
тѣмъ, давая этимъ послѣднимъ гражданскую и экономическую свободу, 
обезпечила будущность настоящей, не панской только и не хлопской, 
а польской Польши. 

Наконецъ несмотря на несправедливость и неразуміе нѣкото¬ 
рыхъ отдѣльныхъ мѣръ, русское управленіе доставило Польшѣ, по 
свидѣтельству даже иностранныхъ писателей, такое соціально-эконо¬ 
мическое благосостояніе, какого она не могла достигнуть ни подъ 
прусскимъ, ни подъ австрійскимъ владычествомъ. 

Итакъ, тѣло Польши сохранено и воспитано Россіей. И если, 
тѣмъ не менѣе, польскіе патріоты скорѣе согласятся потонуть въ 
Нѣмецкомъ морѣ, нежели искренно примириться съ Россіей, то зна¬ 
читъ есть тутъ болѣе глубокая, духовная причина вражды. 

Польша является въ Восточной Европѣ представительницей того 
духовнаго начала, которое легло въ основу запарой исторіи. По ду¬ 
ховному своему существу, польская нація я съ нею всѣ католическіе 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ I. 


19 


славяне примыкаютъ къ западному міру. Духъ сильнѣе крови; не¬ 
смотря на кровную антипатію къ нѣмцамъ и кровную близость къ 
русскимъ, представители полонизма скорѣе согласятся на онѣмеченіѳ, 
чѣмъ на сліяніе съ Россіей. Западный европеецъ, даже протестантъ, 
ближе по духу поляку-католику, нежели православный русскій. 
Являясь передовыми борцами западнаго начала, поляки видятъ въ 
Россіи враждебный ихъ духовному существу Востокъ, силу чуждую 
и темную и при томъ имѣющую притязаніе на будущность и потому 
несравненно болѣе опасную, чѣмъ, напримѣръ, турки и мусульман¬ 
скій Востокъ, совершившій свой кругъ и явно неспособный ни къ ка¬ 
кой исторической будущности. Вражда Польши къ Россіи является 
такимъ образомъ лишь выраженіемъ вѣковѣчнаго спора Запада и Вос¬ 
тока, и польскій вопросъ есть лишь фазисъ великаго восточнаго во¬ 
проса. Въ этомъ послѣднемъ мусульманство играетъ хотя и весьма 
важную, но вср-такп эпизодическую роль. Когда наша война противъ 
Турціи превращается въ борьбу противъ западныхъ державъ, когда 
между нами и Царьградомъ оказывается Вѣна, когда поляки-като¬ 
лики вступаютъ въ турецкіе ряды противъ русскаго войска, право¬ 
славные сербы въ Босніи соединяются съ мусульманами противъ каг 
тонической Австріи, то тутъ довольно ясно становится, что главный 
споръ идетъ не между христіанствомъ и исламомъ, не между славя¬ 
нами и турками, а между европейскимъ Западомъ, преимущественно 
католическимъ, и православною Россіей. Ясно становится и значеніе 
Польши какъ авангарда католическаго Запада противъ Россіи. За 
Польшей стоитъ апостолическое правительство Австріи, а за Австріей 
стоитъ Римъ. 

Какъ въ средніе вѣка крестовые походы, начатые противъ ис¬ 
лама, скоро открыли свою настоящую цѣль, и западные крестоносцы, 
предоставивъ Іерусалимъ сарацинамъ, принялись за разгромъ Ви¬ 
зантіи и за основаніе Латинской имперіи на Востокѣ, точно такъ 
же и въ новыя времена борьба католическаго Запада противъ побѣ¬ 
доносныхъ турокъ, борьба, которую сначала съ такимъ рвеніемъ 
вели Австрія и Польша, скоро превратилась въ борьбу противъ Рос¬ 
сіи, какъ только Западъ угадалъ въ ней могущественную наслѣд¬ 
ницу Восточной имперіи. Цѣль борьбы для западныхъ державъ те¬ 
перь состоитъ уже не въ томъ, чтобы изгнать турокъ изъ Европы, а 
въ томъ, чтобы, не допустивъ Россію въ Царьградъ, опять осно¬ 
вать новую Латинскую имперію на Балканскомъ полуостровѣ подъ 

2* 



20 


В. С. Соловьквъ. 


знаменемъ Австріи, и для этой цѣли сами турки превращаются изъ 
враговъ сначала въ союзниковъ, а потомъ въ покорное орудіе. 

Итакъ, нашъ восточный вопросъ есть споръ перваго, западнаго 
Рима со вторымъ, восточнымъ Римомъ, политическое представитель¬ 
ство котораго еще въ XV вѣкѣ перешло къ третьему Риму — Россіи. 

Не случайно, однако, второй Римъ палъ, и власть Востока пере¬ 
шла къ третьему. Долженъ ли этотъ третій Римъ быть только по¬ 
втореніемъ Византіи, чтобы пасть, какъ она, или же долженъ онъ 
быть не по числу только, но и по заключенію третьимъ, т.-е. пред¬ 
ставлять собою третье, примиряющее двѣ враждебныя силы, начало? 
Когда въ Москвѣ третьему Риму грозила опасность невѣрно по¬ 
нять свое призваніе и явиться исключительно восточнымъ царствомъ 
во враждебномъ противоположеніи себя европейскому Западу, Про- 
видѣніе наложило на него тяжелую и грубую руку Петра Великаго. 
Онъ безпощадно разбилъ твердую скорлупу исключительнаго націона¬ 
лизма, замыкавшую въ себѣ зерно русской самобытности, и смѣло 
бросилъ это зерно на почву всемірной европейской исторіи. Третій 
Гимъ передвинулся изъ Москвы къ Западу, къ международному мор¬ 
скому пути. Что реформа Петра Великаго могла успѣшно совер¬ 
шиться и создать новую Россію, это одно уже показываетъ, что Рос¬ 
сія не призвана быть только Востокомъ, что въ великомъ спорѣ Вос¬ 
тока и Запада она не должна стоять на одной сторонѣ, представлять 
одну изъ спорящихъ партій, — что она имѣетъ въ этомъ дѣлѣ обя¬ 
занность посредническую и примирительную, должна быть въ выс¬ 
шемъ смыслѣ третейскимъ судьею этого спора. 

Но въ преобразованіи Петра Великаго Россія имѣла дѣло только 
съ внѣшнимъ образомъ западной цивилизаціи, а потому и совершив¬ 
шееся въ петербургской Россіи примиреніе или соединеніе съ Запа¬ 
домъ есть чисто внѣшнее и формальное; здѣсь можно видѣть только 
подготовленіе путей и внѣшнихъ способовъ для дѣйствительнаго при¬ 
миренія. А это примиреніе неизбѣжно предстоитъ для Россіи: безъ 
него она це можетъ послужить дѣлу Божію на землѣ. Задача Россіи 
есть задача христіанская, и русская политика должна быть христіан¬ 
ской политикой. 

Дѣйствительное и внутреннее примиреніе съ Западомъ состоитъ 
не въ рабскомъ подчиненіи западной формѣ, а въ свободномъ согла¬ 
шеніи съ тѣмъ духовнымъ началомъ, на которомъ зиждется жизнь 
западнаго міра. 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ I. 


21 


Съ этой точки зрѣнія въ новомъ свѣтѣ является и значеніе для 
насъ Польши. Въ Польшѣ мы имѣемъ дѣло не съ наружными фор¬ 
мами западной цивилизаціи, которыя уже приняты нами, также какъ 
и поляками, а съ самимъ духовнымъ началомъ всей западаой жизни 
и исторіи, и мы тѣмъ менѣе можемъ обойти это начало, что оно вопло¬ 
щается для насъ въ видѣ близкой и тѣсно съ нами связанной народ¬ 
ности. 

Внѣшняго примиренія съ Польшей у насъ быть не можетъ. 
Нельзя сойтись съ поляками ни на соціальной, ни на государственной 
почвѣ. На соціальной почвѣ примиреніе, о которомъ такъ много гово¬ 
рили, невозможно уже потому, что остается неизвѣстнымъ, съ кѣмъ 
же собственно намъ мириться, — ибо въ соціальномъ отношеніи сама 
Польша представляетъ непримиренное раздвоеніе между панами и хло¬ 
пами, такъ что, протягивая руку хлопу, мы непремѣнно задѣваемъ 
пана, а давая руку этому послѣднему, должны опять придавить хлопа, 
только что нами избавленнаго отъ вѣкового рабства. — На государ¬ 
ственной почвѣ соглашеніе съ Польшею невозможно потому, что здѣсь 
насъ встрѣчаютъ со стороны поляковъ только ори безпредѣльныя и 
ни съ чѣмъ несообразныя притязанія. Возстановленіе Польши 1772 г., 
затѣмъ Польши 1667 г., польскій Кіевъ, польскій Смоленскъ, поль¬ 
скій Тамбовъ — всѣ эти галлюцинаціи составляютъ, пожалуй, есте¬ 
ственное патологическое явленіе, подобно тому, какъ голодный чело¬ 
вѣкъ, не имѣя куска хлѣба, обыкновенно грезитъ о роскошныхъ пир¬ 
шествахъ. Но голодный, проснувшись, будетъ благодаренъ и за кусокъ 
хлѣба; польскіе же патріоты удовлетворяются только Польшей своихъ 
грезъ. Можетъ быть, за этими грезами скрывается и то реальное чув¬ 
ство, что самостоятельная Польша въ строгихъ границахъ польской 
народности стала бы неизбѣжной жертвой Германской имперіи; но вы¬ 
текаютъ ли отсюда права Польши на Кіевъ и Смоленскъ — это другой 
вопросъ. Есть иная почва, на которую охотно станетъ лучшая часть 
польскаго народа и на которой мы можемъ и должны съ ними сой¬ 
тись — это почва религіозная. И ря самихъ поляковъ Польша не 
есть только національная идея; въ ней они находятъ великую рели¬ 
гіозную идею и миссію. И противъ Россіи полякъ такъ ожесточенно 
враждуетъ не въ качествѣ поляка и славянина (ибо тогда ему слѣ¬ 
довало бы болѣе враждовать противъ нѣмцевъ), но въ качествѣ пере¬ 
дового бойца великой идеи западнаго Рима враждуетъ онъ .противъ 
Россіи, въ которой видитъ представительницу противоположной идеи 



22 


В. С. Соловьевъ. 


восточнаго Рима. И здѣсь дѣло Россіи — показать, что она нѳ есть 
только представительница Востока, что она есть дѣйствительно тре- 
тій Римъ, не исключающій перваго, а примиряющій собою обоихъ. 

Было славное время, когда на почвѣ христіанства подъ знаме¬ 
немъ вселенской церкви оба Рима, и западный, и восточный, соеди¬ 
нялись въ одной общей задачѣ — въ утвержденіи христіанской исти¬ 
ны. Тогда ихъ особенности — особенности восточнаго и запараго ха¬ 
рактера — не исключали, а восполняли другъ друга. Это единство 
было непрочно, потому что не прошло еще чрезъ искусъ самопозна¬ 
нія. Оно рушилось. Великій споръ Востока и Запада, упразренный 
въ христіанской идеѣ, съ еще большею силою возобновился въ пре¬ 
дѣлахъ историческаго христіанства. Но если раздѣленіе церквей было 
исторически необходимо, то еще болѣе необходимо нравственно для 
христіанства положить конецъ этому раздѣленію. Христіанская п 
православная страна, не принимавшая участія въ началѣ братоубій¬ 
ственнаго спора, первая должна его покончить. 

Начиная говорить объ этомъ великомъ дѣлѣ примиренія съ рим¬ 
скою церковью, я не смѣю обращаться къ совершеннымъ христіа¬ 
намъ, для которыхъ папа есть только антихристъ, осужденный на 
злую гибель; не смѣю я говорить съ людьми безгрѣшными и непо¬ 
рочными, которые могутъ только бросать каменья въ вавилонскую 
блудницу. Но я увѣренъ, что въ православной Россіи найдется не 
мало и такихъ людей, которые, въ сознаніи собственныхъ несовер¬ 
шенствъ и грѣховъ и своего безконечнаго удаленія отъ христіанскаго 
идеала, откроютъ источникъ справедливыхъ и доброжелательныхъ 
чувствъ даже къ «антихристу» и къ «вавилонской блурицѣ». Мо¬ 
жетъ быть далее эти люр найдутъ для римской церкви въ Новомъ 
Завѣтѣ болѣе подходящій прообразъ, нежели антихристъ и вавилон¬ 
ская блудница. Вспомнимъ, въ самомъ дѣлѣ, какими важными ошиб¬ 
ками и грѣхами ознаменовалъ себя тотъ первоверховный апостолъ 
Христовъ, съ именемъ котораго сама римская церковь связываетъ 
всю свою силу. Вспомнимъ и высокомѣрное заявленіе своего превос¬ 
ходства: «аще и вот соблазнятся, но не азъ» — и ревность не по 
разуму въ поднятіи меча на защиту Христа, и внезапное малодушіе 
въ троекратномъ отреченіи отъ Христа. Вспомнимъ мы, вмѣстѣ съ 
тѣмъ, что тотъ же апостолъ, котораго, за помышленіе о человѣче¬ 
скомъ болѣе, чѣмъ о Божьемъ, Христосъ назвалъ сатаной и соблаз¬ 
номъ — онъ же за исповѣданіе истинной вѣры въ Сына Божія на- 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ I. 


23 


званъ камнемъ и блаженнымъ, а за пламенную любовь къ учителю 
трижды услышалъ: «паси овцы моя». Сообразимъ мы еще и то, что 
для насъ, православныхъ, высшимъ и безусловно обязательнымъ авто- 
ритртомъ въ дѣлахъ вѣры и церкви служатъ доселѣ семь вселенскихъ 
соборовъ, которые всѣ были до раздѣленія церквей, а потому и дѣло о 
папствѣ не могло быть разсмотрѣно и рѣшено никакимъ вселенскимъ 
соборомъ. 

Въ силу всего этого мы воздерживаемся отъ самовольнаго осужде¬ 
нія Запада и постараемся расчистить мысленный путь, ведущій къ 
сближенію рухъ христіанскихъ міровъ. 



II. 

О народности и народныхъ дѣлахъ Россіи. 

1884 . 


Повсемѣстное пробужденіе національныхъ чувствъ и стремленій 
въ XIX вѣкѣ съ перваго взгляда можетъ казаться большимъ ша¬ 
гомъ назадъ въ общемъ ходѣ христіанской цивилизаціи. Послѣ господ¬ 
ствовавшаго въ средневѣковой Европѣ чувства религіозной солидар¬ 
ности между различными народами подъ общимъ знаменемъ церкви; 
послѣ наступившаго затѣмъ развитія культуры, давшей духовнымъ 
силамъ Европы высокіе и общечеловѣческіе предметы служенія — 
науку, философію, чистое искусство, соціальную правду, — какой 
смыслъ можетъ имѣть возвращеніе къ языческому началу національ¬ 
ностей, къ началу разобщающему, исключительному? Ибо для каждаго 
народа общій принципъ національностей воплощается лишь въ его 
собственной особой народности, требующей исключительнаго служе¬ 
нія. Въ этомъ служеніи свое й народности различные народы если п 
не сталкиваются прямо враждебно, то все-таки не могутъ быть со¬ 
лидарны между собою. Ставя, въ силу національнаго принципа, слу¬ 
женіе своей народности какъ высшую цыь, каждый народъ тѣмъ са¬ 
мымъ обрекаетъ себя на нравственное одиночество, ибо эта цѣль 
не можетъ быть у него общею съ другими народами: служеніе поло¬ 
низму, напримѣръ, никогда не можетъ быть цѣлью для нѣмца или 
русскаго, и наоборотъ, для поляка не имѣетъ никакого смысла русскій 
или германскій націонализмъ. 

Если при этомъ возбужденіе національнаго чувства сопровожда¬ 
ется безпредѣльнымъ самомнѣніемъ и самодовольствомъ, тупымъ пре¬ 
зрѣніемъ и слѣпою враждой къ чужому; если историческая рознь ста- 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ I. 


25 


вится какъ идеалъ и фактическія раздѣленія возводятся въ прин¬ 
ципъ; если каждый народъ смотритъ на другіе или какъ на вѣчныхъ 
враговъ и соперниковъ, или же какъ на ручьи, которые должны 
слиться въ его морѣ, — если, однимъ словомъ, національное чувство 
является только въ образѣ національнаго эгшма, — то безъ всякаго 
сомнѣнія оно есть отреченіе отъ вселенскаго христіанства и возвра¬ 
щеніе къ языческому и ветхозавѣтному партикуляризму. И если 
такому національному эгоизму суждено возобладать въ человѣче¬ 
ствѣ, — тогда всемірная исторія не имѣетъ смысла и христіанство 
напрасно являлось на землѣ. 

Правда, принципъ національностей можетъ представляться въ 
другомъ видѣ: онъ можетъ являться не какъ выраженіе народнаго 
эгоизма, а какъ требованіе международной справедливости, въ силу 
которой всіь народности имѣютъ равное право на самостоятельное су¬ 
ществованіе и развитіе. Въ этой формѣ принципъ національностей 
не идетъ далѣе отрицательной заповѣр, обращенной по преимуще¬ 
ству къ сильнымъ народамъ, чтобы они не утѣсняли и не угнетали 
слабыхъ нароростей. Но, предполагая, что извѣстный народъ не 
преступаетъ предѣловъ международной справедливости, не угнетаетъ 
и цѳ истребляетъ другихъ народовъ, — этимъ еще нисколько не рѣ¬ 
шается вопросъ о положительномъ началѣ его жизни, — чѣмъ и во 
имя чего онъ живетъ, чему служитъ? И если онъ живетъ только со¬ 
бою и во имя себя, служитъ только себѣ, то, даже и соблюдая 
отрицательную справедливость къ другимъ народамъ, т. е. не обижая 
ихъ прямо, онъ вф-таки будетъ повиненъ въ національномъ эгоизмѣ, 
въ измѣнѣ христіанскому Богу. Обоготворяя свою народность, пре¬ 
вращая патріотизмъ въ религію, мы не можемъ служить Богу, уби¬ 
тому во имя патріотизма. Если на мѣсто высшей идеи ставятъ на¬ 
ціональность, то какое же мѣсто дадутъ вселенской христіанской 
истинѣ? 

По истинѣ же народность не есть высшая идея, которой мы 
должны служить, а есть живая сила природная и историческая, ко¬ 
торая сама должна служить высшей идеѣ и этимъ служеніемъ 
осмысливать и оправдывать свое существованіе. Съ этой точки зрѣнія 
вполнѣ возможно соединить вселенское христіанство съ патріотизмомъ. 
Ибо если ерная вселенская истина заключается для насъ въ рели¬ 
гіи, то ничто не мѣшаетъ намъ признавать въ своей нарорости 
особую историческую силу, которая должна сослужить религіозной 



26 


В. С. Соловьевъ. 


истинѣ свою особую службу для общаго блага всѣхъ народовъ. Такой 
взглядъ, будучи прежде всего религіознымъ, является вмѣстѣ съ 
тѣмъ національнымъ безъ эгоизма и универсальнымъ безъ космопо¬ 
литизма. 

Когда же отъ насъ требуютъ прежде всего, чтобы од вѣрили 
въ. свой народъ, служили своему народу, то такое требованіе можетъ 
имѣть очень фальшивый смыслъ, совершенно противный истинному 
патріотизму. Для того, чтобы народъ былъ достойнымъ предметомъ 
вѣры и служенія, онъ самъ долженъ вѣрить и служить чему-нибудь 
высшему и безусловному: иначе, вѣрить въ народъ, служить народу, 
значило бы вѣрить въ тому людей, служить толпѣ людей, а это 
противно не только религіи, но и простому чувству человѣчнаго 
достоинства. Достойнымъ предметомъ нашей вѣры и служенія можетъ 
быть только то, что причастно безконечному совершенству. Не уни¬ 
жая и не обманывая себя, мы можемъ вѣрить и служить только Бо- 
жэству. Божество какъ дѣйствительность дано намъ въ христіанствѣ, 
и это выше народности. Получивъ это высшее, мы можемъ прекло¬ 
ниться предъ своимъ народомъ только въ томъ случаѣ, если самъ этотъ 
народъ является служителемъ религіозной истины. Тоща, служа ей, 
мы тѣмъ самымъ будемъ служить и своему народу, или, говоря точ¬ 
нѣе, будемъ дѣятельно участвовать въ его всемірно-историческомъ 
служеніи. 

При такомъ внутреннемъ соединеніи (а не смѣшеніи) религіоз¬ 
ной идеи съ народностью, выигрываетъ и та, и другая. Нарорость 
перестаетъ быть простымъ этнографическимъ и историч;ескимъ фак¬ 
томъ, получаетъ высшій смыслъ и освященіе, а религіозная идея 
обнаруживается съ большею опредѣленностью, окрашивается и вопло¬ 
щается въ народности, пріобрѣтаетъ въ н|ей живую историческую 
силу для своего осуществленія въ мірѣ. И чѣмъ значительнѣе народ¬ 
ная сила, тѣмъ выше должна она подниматься надъ національнымъ 
эгоизмомъ, тѣмъ полнѣе должна она отдаваться своему вселенскому 
служенію, ибо кому много дано, съ того много и взыщется. 

Народъ въ своей самобытной особенности (есть великая земная 
сила. Но чтобы быть силой творческой, чтобы принести плодъ свой, 
народность, какъ и всякая земная сила, должна быть оплодотворена 
воздѣйствіями извнѣ, и для этого она должна быть открыта такимъ 
воздѣйствіямъ. Если же нарорая сила затворяется отъ внѣшнихъ 
воздѣйствій и обращается на саму себя, то она неизбѣжно остается 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ I. 


27 


безплодной. Національное самосознаніе есть великое дѣло; но когда 
самосознаніе народа перехортъ самодовольство, а самодовольство до¬ 
хортъ до самообожанія, тогда естественный конецъ для него ест^ 
самоуничтоженіе: басня о Нарциссѣ поучительна нр для отдѣльныхъ 
только лицъ, но и для цѣлыхъ народовъ. 

Сравниваютъ народъ съ растеніемъ, говорятъ о крѣпости корней, 
о глубинѣ почвы. Забываютъ, что и растеніе, для того, чтобы прино¬ 
сить цвѣты и плорі, должно не только держаться корнями въ почвѣ, 
но и подниматься надъ почвой, должно быть открыто для внѣш¬ 
нихъ чужихъ вліяній, для росы и дождя, для свободнаго вѣтра и 
солнечныхъ лучей. Что такое само видимое растеніе въ своей типич¬ 
ной формѣ со стволомъ, вѣтвями и листьями, — что оно такое, какъ 
не воплощенное исканіе этихъ чужихъ надпочвенныхъ воздѣйствій, 
какъ бы воплощенный порывъ вверхъ и вширь за воздухомъ и 
влагой, за свѣтомъ и тепломъ? Чѣмъ больше оно восприметъ этихъ 
благотворныхъ вліяній, чѣмъ полнѣе ими проникнется, тѣмъ само оно 
будетъ сильнѣе и плодотворнѣе. Такъ и развитіе нарорости можетъ 
быть плодотворно только по мѣрѣ усвоенія ею вселенской еверхна- 
діональной идеи. А для этого усвоенія нробхормъ нѣкоторый актъ 
національнаго самоотреченія, необходима готовность принимать про¬ 
свѣщающія и оживляющія воздѣйствія, чрезъ кого бы они ни шли, 
не дожидаясь, чтобы родная и близкая почва дала намъ то, что можетъ 
дать только далекое солнце и чужая атмосфера. / 

Во всякомъ случаѣ, съ христіанской точки зрѣнія мы может 
цѣнить нарорость не саму по себѣ, а только въ связи съ всрленсшЬ 
христіанской идеей, — мы должны видѣть въ народѣ богоносную 
силу, необходимую для пришествія Царствія Божія и для совершенія 
воли Божіей на землѣ. Въ этомъ смыслѣ нарорость не только 
найдетъ себѣ мѣсто въ дѣлѣ Божіемъ, но и можетъ сослужить ему 
своею собирательною силой такую службу, которая недоступна для 
одинокихъ усилій отдѣльныхъ лицъ. Съ этой точки зрѣнія и націо¬ 
нальное риженіе нашего вѣка можетъ быть оправдано и признано 
какъ важный успѣхъ въ историческомъ ходѣ христіанскаго человѣ¬ 
чества. При слабости національнаго самосознанія 3 религіозная истина 
обращается только къ отдѣльнымъ людямъ; съ пробужденіемъ же на- 

3 Въ древнемъ мірѣ господствовали національные инстинкты, 
но. національнаго самосознанія, за исключеніемъ еврейскаго . народа 
^пророки), еще не было. 

і 



•28 


В. С. Соловьевъ. 


ціональнаго самосознанія эта истина можетъ обращаться уже и къ 
цѣлымъ народамъ 4 ; тогда она спасаетъ не только индивидуальную 
человѣческую душу, но и душу народовъ, тогда она возрождаетъ и 
просвѣтляетъ не только личные, но и національные характеры. Съ 
образованіемъ опредѣленныхъ народностей въ христіанскомъ мірѣ сама 
церковь (съ человѣческой своей стороны) является не только какъ 
собраніе вѣрующихъ лицъ, но и какъ братскій союзъ народовъ , въ 
преображенномъ всечеловѣчрствѣ. Только собирая въ себѣ цѣлые на¬ 
роды, христіанство можетъ достигнуть полноты своего соціальнаго 
и универсальнаго значенія. 

Христіанская идея есть совершенное богочеловлчество, т. е. вну¬ 
тренняя и внѣшняя связь, духовное и матеріальное соединеніе всего 
конечнаго-человѣческаго и природнаго — съ безконечнымъ и безуслов¬ 
нымъ, съ полнотой Божества чрезъ Христа въ Церкви: чрезъ Христа. 
въ которомъ эта полнота Божества обитаетъ тѣлесно; въ Церкви, 
которая есть тѣло Его, исполненіе исполняющаго всяческая во всѣхъ 
(Ап. Павла къ Ефес. I, 23). 

Давая въ себѣ мѣсто всему положительному и все освящая, хри¬ 
стіанство должно воспринять въ себя и освятить и народность — 
этотъ самый положительный и важный факторъ природно-человѣче¬ 
ской жизни. 

Задача христіанской религіи — объединить весь міръ въ одно 
живое тѣло, въ совершенный организмъ богочеловѣчества. Первич¬ 
ные элементы — клѣточки этого организма — суть отдѣльные люди; 
но совершенный организмъ не можетъ состоять изъ однѣхъ клѣто¬ 
чекъ: для полноты своей жизни онъ требуетъ болѣе крупныхъ и слож¬ 
ныхъ органовъ. Такими органами въ организмѣ богоцеловѣчества 
являются племена и народы. 

Этотъ вселенскій организмъ, будучи не только природнымъ, но 
и духовнымъ, требуетъ и отъ своихъ органовъ, т. е. отдѣльныхъ 
народовъ, духовнаго служенія, — требуетъ, чтобы они служили ему 
самодѣятельно, свободно и сознательно. Поэтому національное чув¬ 
ство и патріотизмъ, старающіеся сохранить и развить народную само¬ 
стоятельность и въ жизни, и въ мысли, имѣютъ оправданіе съ точки 
зрѣнія всечеловѣческой. Ибо если нарорости суть органы всечело¬ 
вѣческаго организма, то что же это будетъ за организмъ, состоящій 

4 Ибо народъ есть нѣчто большее, чѣмъ ариѳметическая сумма 
отдѣльныхъ лицъ, его составляющихъ. 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ I. 


29 


изъ безжизненныхъ и безсильныхъ органовъ, что же это будетъ за 
всечеловѣчество, состоящее изъ безцвѣтныхъ и безформенныхъ на- 
роростей? 5 6 . 

Но чтобы патріотическія заботы о народной самостоятельности 
были плодотворны и безупречны, необхормо помнить рѣ вещи: во- 
первыхъ, что самостоятельная народность все-таки не есть высшая 
и окончательная цѣлъ исторіи, а ( ееть лишь средство или ближай¬ 
шая цшъ; а во-вторыхъ, что къ достиженію этой ближайшей цѣли 
ведетъ отнюдь не возбужденіе національнаго эгоизма и самомнѣнія, 
а. напротивъ, пробужденіе національнаго самопознанія, т. е. позна¬ 
нія себя какъ служебнаго орудія въ совершеніи на землѣ Царствія 
Божія. 

Во всякомъ случаѣ, если мы хотимъ, чтобы народъ былъ крѣ¬ 
покъ и силенъ (для с,ебя ли самого, или для Царства Божія), то не 
зачѣмъ разслаблять его, охмеляя его самомнѣніемъ. Любованіе са¬ 
мимъ собою, самоугожденіе и самопоклоненіе никакъ не могутъ укрѣ¬ 
плять народный духъ — напротивъ, они обезсиливаютъ и разлагаютъ 
его. Если народъ занятъ самимъ собою, то онъ не свободенъ для все¬ 
мірныхъ подвиговъ. Если силы его духа обращены на с,ебя, то онъ 
безсиленъ для всего другого. Ни отдѣльное лицо, ни народъ не могутъ 
проявить великихъ силъ, не могутъ совершать великихъ дѣлъ, если 
не забываютъ о себѣ, если не жертвуютъ собою. И истинный патріо¬ 
тизмъ требуетъ не только личнаго, но и національнаго самоотверже¬ 
нія. Крупные примѣры такого національнаго самоотверженія нахо- 
рмъ мы въ русской исторіи. Остановимся на нихъ не для того, 
чтобы ими хвалиться, а для того, чтобы уяснить себѣ, въ чемъ со¬ 
стоитъ истинный патріотизмъ, а это очень важно даже и въ прак¬ 
тическомъ отношеніи. 

Наша исторія представляетъ два великіе, истинно-патріотиче¬ 
скіе подвига: призваніе варяговъ и реформу Цетра Великаго®. И 

5 Поэтому можно и должно дорожить различными особенностями 
народнаго характера и быта, какъ украшеніями или служебными 
атрибутами въ земномъ воплощеніи религіозной истивы. Но во вся¬ 
комъ случаѣ религіозная и церковная идея должна первенствовать 
надъ племенными и народными стремленіями. Наиболѣе рѣзкое 
выраженіе этой истины можно найти въ сочиненіяхъ талантливаго и 
оригинальнаго автора книги „Византизмъ и славянство", К. Н. 
Леонтьева. 

6 Я не говорю о принятіи христіанства при Владимірѣ Святомъ 



30 


В. С. Соловьевъ. 


противъ этпхъ-то двухъ великихъ педантовъ нарораго духа воз¬ 
стаютъ во имя патріотизма, отвергаютъ первый изъ нихъ, какъ 
басню, а второй осуждаютъ, какъ историческое злодѣяніе. 

Склонность къ розни и междоусобіямъ, неспособность къ един¬ 
ству, порядку и организаціи были всегда, какъ извѣстно, отличи¬ 
тельнымъ свойствомъ славянскаго племени. Родоначальники нашей 
исторіи нашлп и у насъ это природное племенное свойство, но вмѣстѣ 
съ тѣмъ нашли, что въ немъ нѣтъ добра, и рѣшились ©му противо¬ 
дѣйствовать. Не видя у себя дома никакихъ элементовъ единства и 
порядка, они рѣшились призвать ихъ извнѣ и не побоялись подчи¬ 
ниться чужой власти. Невидимому, эти люди, призывая чужую власть, 
отрекались отъ своей ророй земли, измѣняли ей, — на самомъ дѣлѣ 
они создавали Россію, начинали русскую исторію. Великое слово на-' 
рораго самосознанія и самоотреченія: «земля наша в,елика и обиль¬ 
на, но порядка въ ней нѣтъ, придите владѣть и княжить нами» — 
было творческимъ словомъ, впервые проявившимъ историческую силу 
русскаго народа и создавшимъ русское государство. Безъ этого шва 
восточные славяне испытали бы ту же участь, какъ и славяне запад¬ 
ные: венды, оботриты и прочіе. I тѣ, также какъ и мы, страдали 
отъ розни и безпорядка, но они не хотѣли или не умѣли отдѣлаться 
отъ этого зла добровольнымъ подчиненіемъ внѣшнему государствен¬ 
ному строю. Они не призывали чужеземцевъ для порядка, — чуже¬ 
земцы сами пришли къ нимъ для завоеванія и поглотили ихъ, и 
осталось отъ нихъ оро лишь имя. И насъ постигла бы та же судьба 
безъ того порига нравственной силы, который выразился въ призва¬ 
ніи варяговъ и положилъ начало русскому государству. Мы должны 
помнить, что мы, какъ народъ, спасены отъ гибели не національнымъ 
эгоизмомъ и самомнѣніемъ, а національнымъ самоопреченіелъ. 

Истинный патріотизмъ требуетъ, чтобы мы вѣрили въ свой на¬ 
родъ, а истинная вѣра ооернена съ безстрашіемъ: нельзя вѣрить 
во что-нибудь и бояться за предметъ своей вѣры. Родоначальники 
Россіи, люди, призвавшіе варяговъ, имѣли эту истинную вѣру, соеди¬ 
ненную съ безстрашіемъ; они не боялись, что чужая власть можетъ 


потому что вижу въ этомъ событіи не столько подвигъ національ¬ 
наго духа, сколько прямое дѣйствіе благодати и Промысла Божія. 
Впрочемъ и здѣсь заслуживаетъ замѣчанія, что Владиміръ и его 
дружина не побоялись принять новую вѣру отъ своихъ національныхъ 
враговъ, съ которыми они были въ открытой войнѣ. 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ I. 


31 


подавить внѣшнею силою тотъ народъ, у котораго достало внутрен¬ 
ней силы, чтобы добровольно подчиниться этой власти. 

Далѣе патріотизмъ требуетъ, чтобы мы любили свой народъ, а 
истинная любовь сочувствуетъ дѣйствительнымъ потребностямъ, со¬ 
страдаетъ дѣйствительнымъ бѣдствіямъ тѣхъ, кого мы любимъ. Эту 
истинную любовь имѣли наши предки, призвавшіе варяговъ; они 
глубоко чувствовали настоятельную потребность своего народа въ 
единствѣ и порядкѣ, они страдали отъ розни и усобицъ. 

Наконецъ, патріотизмъ требуетъ, чтобы мы хотѣли дѣйствитель¬ 
но практически помочь своему народу въ его бѣдахъ, не дожидаясь, 
чтобы помощь пришла сама собою. И наши предки не дожидались, 
чтобы ернство вышло само собою изъ розни, и порядокъ — изъ без¬ 
началія: они обратились къ дѣйствительной силѣ ернства и порядка 
и смѣло призвали чужую власть. Мы не думаемъ, чтобы Рюрикъ съ 
своими братьями и дружиной представляли идеалъ правительства, но 
если бы наши предки искали идеальнаго правительства, то русское 
государство не образовалось бы. Русская земля не была бы собрана, и 
мы сами теперь были бы такими же нѣмцами, какъ жители Меклен¬ 
бурга или Помераніи. 

Мудрость и самоотверженіе н аших ъ предковъ обезпечили само¬ 
стоятельное бытіе Россіи, давши ей зачатокъ сильной государствен¬ 
ности. Такая государственность была необходима для Россіи, распо¬ 
ложенной на большой дорогѣ между Европой и Азіей, безъ всякихъ 
природныхъ защитъ, открытой для всѣхъ ударовъ. Безъ глубокаго 
государственнаго смысла, безъ самоотверженной и непоколебимой по¬ 
корности правительственному началу, Россія не могла бы устоять подъ 
ройнымъ напоромъ съ Востока и Запада: подобно другимъ нашимъ 
единоплеменникамъ, мы были бы порабощены басурманами, или же 
поглощены нѣмцами. 

Но въ искушеньяхъ долгой кары, 

Перетерпѣвъ судебъ удары, 

Окрѣпла Русь: такъ тяжкій млатъ, 

Дробя стекло, куетъ булатъ. 

Принесенный варягами зачатокъ государственности выросъ въ 
крѣпкое и сплоченнее тѣло Московскаго Царства. Съ возсоединеніемъ 
Кіева и Малороссіи въ ХУІІ вѣкѣ, Московское Царство становится 
всероссійскимъ. 

Но чтобы эта новая національно-политическая сила могла высту- 



32 


В. С. Соловьевъ. 


питъ иа поприще всемірной исторіи для сознательнаго и плодотвор¬ 
наго служенія дѣлу Божію на землѣ, ей необходимо было вооружиться 
всѣми средствами дѣятельности, и путемъ постепеннаго просвѣщенія 
дойти до сознанія своей вселенской задачи. 

Россія XVI вѣка, крѣпкая религіознымъ чувствомъ, богатая госу¬ 
дарственнымъ смысломъ, нуждалась до крайности и во внѣшней циви¬ 
лизаціи, и въ умственномъ просвѣщеніи. Религіозное чувство народа, 
лишенное яснаго разумѣнія, смѣшивало истины вѣры еъ литургиче¬ 
ской буквой п порождало церковный расколъ. Государственный смыслъ 
нашихъ правителей, вѣрно ставя политическія задачи Россіи, не имѣлъ 
средствъ для ихъ успѣшнаго исполненія въ борьбѣ съ болѣе цивили¬ 
зованными, хотя и менѣе крѣпкими сосѣдями. 

И вотъ, какъ прежде приходилось искать чужого начала власти 
за неимѣніемъ своего, такъ теперь пришлось искать чужой цивили¬ 
заціи и просвѣщенія за неимѣніемъ своихъ. И тутъ опять долженъ 
былъ проявиться у насъ истинный патріотизмъ — безстрашная вѣра 
и дѣятельная практическая любовь къ рорнѣ. Такая вѣра въ Россію, 
такая любовь къ ней были у Петра Великаго и его сподвижниковъ. 
Для народнаго самолюбія идти въ чужую школу могло казаться еще 
хуже, чѣмъ идти подъ чужое владычество. Но Петръ Великій вѣрилъ 
въ Россію и не боялся за нее; онъ вѣрилъ, что европейская школа 
не можетъ лишить Россію ея духовной самобытности, а только дастъ 
бй возможность проявиться. И хотя полнаго проявленія русскаго духа 
мы еще не видали, но вое, что у насъ было хорошаго и оригиналь¬ 
наго въ области мысли и творчества, могло явиться только благодаря 
Петровской реформѣ: безъ этой реформы, конечно, не было бы у насъ 
ни Пушкина, ни Глинки, ни Гоголя, ни Достоевскаго, ни Тургенева 
и Толстого, ни западниковъ, ни славянофиловъ... 

Петръ Великій дѣйствительно любилъ Россію, т. ѳ. сострадалъ ея 
дѣйствительнымъ нуждамъ и бѣдствіямъ, происходившимъ отъ не¬ 
вѣжества и дикости. Противъ этихъ дѣйствительныхъ нуждъ и бѣд¬ 
ствій онъ обратился къ дѣйствительнымъ средствамъ — европей¬ 
ской цивилизаціи. Онъ не сталъ ждать, чтобы помощь явилась сама 
собою, чтобы Россія, погрязавшая въ невѣжествѣ, разрраемая ожесто¬ 
ченной усобицей изъ-за сугубой аллилуія, вдругъ сама собой изъ 
нѣдръ своего духа, породила новую самобытную культуру, свое особое 
просвѣщеніе. Истинная любовь дѣятельна. И неужели же мы ста¬ 
немъ упрекать великаго реформатора за то, что онъ былъ дѣятелемъ, 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ. I. 


33 


а не мечтателемъ, за то, что, желая помочь Россіи цивилизаціей и 
наукой, онъ бралъ ихъ тамъ, гдѣ они были, а не ждалъ ихъ оттуда, 
гдѣ ихъ не было? И для Петра Великаго цѣль реформы была, конечно, 
не въ порабощеніи насъ чужой культурѣ, а въ усвоеніи нами еи 
общечеловѣческихъ началъ для успѣшнаго исполненія нашей задачи 
во всемірной исторіи. Но прежде чѣмъ мы могли усвоишь себѣ европей¬ 
ское образованіе, мы должны были принятъ его въ тѣхъ, чужихъ для 
насъ, формахъ, въ которыхъ оно уже существовало въ Европѣ. Стран¬ 
но было бы упрекать Петра Великаго, зачѣмъ онъ ввелъ въ Россію 
не общечеловѣческую образованность, а чужую образованность — 
нѣмецкую или голландскую. Дѣло въ томъ, что образовательныя на¬ 
чала не существуютъ въ отвлеченности, а всегда іп сопсгеіо въ той 
или другой національной оболочкѣ, и прежде, чѣмъ выработать для 
нихъ свою національную оболочку, намъ приходилось принять ихъ въ 
той или другой изъ существующихъ уже чужихъ оболочекъ. 

Это такъ же естественно и необходимо, какъ и то, что наши 
предки временъ Гостомысла, желая дать Россіи власть и порядокъ, не 
могли обратиться для этого къ началу власти вообще или порядка 
вообще , а должны были призвать это начало въ конкретномъ видѣ 
норманской дружины. 

Когда возстаютъ противъ Петровской реформы, какъ противной 
русскому народному духу, возстаютъ во имя народной самобытности, 
то забываютъ, что Петръ Великій и его сподвижники были прямымъ 
порожденіемъ русскаго народнаго духа. Если насъ, теперешнюю рус¬ 
скую интеллигенцію, испортила и оторвала отъ народныхъ корней 
реформа Петра Великаго, то сами виновники этой реформы — чѣмъ 
могли они быть испорчены и оторваны отъ народныхъ корней? На 
самомъ дѣлѣ Петръ Великій, его сподвижники и продолжатели его 
дѣла (Ломоносовъ) были настоящими носителями и выразителями рус¬ 
скаго народнаго духа. Они вѣрили въ Россію настоящею безстрашною 
вѣрою и любили ее настоящею дѣятельною любовью, и одушевленные 
этою вѣрою и любовью, они совершили истинно-русское дѣло. 

Реформа Петра Великаго была въ высшей степени оригинальна 
именно этимъ смѣлымъ отреченіемъ отъ народной исключительности 
(отъ мнимой поверхностной оригинальности), этимъ благороднымъ рѣ¬ 
шеніемъ пойти въ чужую школу, отказаться отъ народнаго самолюбія 
рар народнаго блага, порвать съ прошедшимъ народа ради народной 
будущности. 


В. С. Соловьевъ. V. 


3 



34 


В. С. Соловьевъ. 


Не національное самолюбіе, а національное самоотречѳніѳ въ при¬ 
званіи варяговъ создало русское государство; це національное само¬ 
любіе, а національное самоотреченіе въ реформѣ Петра Великаго дало 
этому государству образовательныя средства, необходимыя для совер¬ 
шенія его всемірно-исторической задачи. И неужели, приступая къ 
этой задачѣ, мы должны измѣнить этому плодотворному пути само¬ 
отреченія, и стать на явно негодную, явно безплодную почву націо¬ 
нальнаго самолюбія и самомнѣнія? — Явно негодную и безплодную, 
ибо гдѣ же, въ самомъ дѣлѣ, плоды нашего націонализма, кромѣ развѣ 
церковнаго раскола съ русскимъ Іисусомъ и осьмиконечнымъ крестомъ? 
А плоды нашего національнаго самоотречіенія (въ способности къ кото¬ 
рому и заключается наша истинная самобытность) — эти плоды на¬ 
лицо: во-первыхъ, наша государственная сила, безъ которой мы и не 
существавали бы какъ самостоятельный народъ, а во-вторыхъ, наше 
какое ни на есть просвѣщеніе отъ Кантеміра и Ломоносова черезъ 
Жуковскаго, Пушкина и Гоголя до Достоевскаго и Тургенева. 

Правда, эти плоды варяжской государственности и петербургской 
культуры не суть что-нибудь окончательное и безусловно-цѣнное: ни 
государственная сила, ни словесное творчество не могутъ наполнить 
собою жизнь христіанскаго народа. Цгыь Россіи — не здѣсь, а въ 
болѣе прямой и всеобъемлющей службѣ христіанскому дѣлу, для кото¬ 
раго и государств|ѳнность, и мірское просвѣщеніе суть только средства. 
Мы вѣримъ, что Россія имѣетъ въ мірѣ, религіозную задачу. Въ 
этомъ ея настоящее дѣло, къ которому она подготовлялась и разви¬ 
тіемъ своей государственности, и развитіемъ своего сознанія, и если 
для этихъ подготовительныхъ мірскихъ дѣлъ нуженъ былъ нравствен¬ 
ный подвигъ національнаго самоотреченія, тѣмъ болѣе онъ нуженъ 
для наш,его окончательнаго духовнаго дѣла. 

Государственный порядокъ и мірская образованность суть несо¬ 
мнѣнно блага для народа, и тѣ люди, которые доставили намъ эти 
блага, были истинными патріотами, но также несомнѣнно, что не въ 
этомъ заключается высшее благо. И если національное самолюбіе и 
самомнѣніе не могло намъ дать тѣхъ низшихъ благъ, тѣмъ менѣе 
можетъ оно быть для насъ источникомъ высшаго блага. Для христіан¬ 
скаго народа высшее благо есть воплощеніе христіанства въ жизни, 
созданіе вселенской христіанской культуры. Служить этому дѣлу есть 
наша христіанская и, вмѣстѣ съ тѣмъ, наша патріотическая обязан¬ 
ность, ибо истинный патріотизмъ обращается на то, въ чемъ главная 



Національный вопросъ въ Россія. Выпускъ I. 


35 


настоятельная нужда народа. Нынѣ главная настоятельная нужда 
нашего народа — это недостатокъ высшаго духовнаго вліянія и руко¬ 
водительства, недостаточная діыіственность христіанскаго начала въ 
жшпи. Но можетъ лп христіанское начало быть дѣйственнымъ, когда 
сама его носительница въ мірѣ — христіанская церковь — лишена 
внутренняго единства и согласія? 

Возстановленіе этого единства н согласія, положительная ду¬ 
ховная роформа — вотъ наша главная нужда, столь же настоятель¬ 
ная. но гораздо болѣе глубокая, чѣмъ нужда въ государственной вла¬ 
сти во времена Рюрика и Олега, или нужда въ образованіи и граждан¬ 
ской реформѣ во времена Петра Великаго. 

Неподвижная народная масса для всякаго дѣла, для всякаго по¬ 
двига нуждается въ дѣятельно личноЙГсилѣ, въ подвижной дружинѣ, 
дающей народу вождей и руководителей. 

Признаніе варяговъ дало намъ государственную дружину. Ре¬ 
форма Петра Великаго, выдѣлившая изъ народа такъ называемую 
интеллигенцію, дала намъ культурную дружину учителей и руково¬ 
дителей въ области мірского просвѣщенія. Та великая духовная ре¬ 
форма, которую мы желаемъ п предвидимъ (возсоединеніе церквей), 
должна дать намъ церковную дружину, должна создать изъ нашего, 
во многихъ отношеніяхъ почтеннаго, но, къ сожалѣнію, недостаточно 
авторитетнаго и дѣйственнаго духовенства дѣятельный, подвижный 
и властный союзъ духовныхъ учителей и руководителей народной 
жизни, истинныхъ «показателей пути», которыхъ желаетъ, которыхъ 
ищетъ нашъ народъ, не удовлетворяемый ни мірскою интеллигенціей, 
ни теперешнимъ духовенствомъ. 

И какъ тѣ два первыя дѣла — введеніе государственнаго порядка 
и введеніе образованности — могли совершиться только чрезъ отре¬ 
ченіе отъ національной исключительности и замкнутости, только 
чрезъ допущеніе свободнаго и открытаго воздѣйствія чужихъ силъ, 
именно тѣхъ силъ, которыя были потребны для даннаго дѣла, — 
такъ н теперь для духовнаго обновленія Россіи необходимо отреченіе 
отъ церковной исключительности и замкнутости, необходимо свобод¬ 
ное и открытое общеніе съ духовными силами церковнаго Запада. 

Ни норманскіе завоеватели, ни нѣмецкіе и голландскіе мастера 
не оказались для насъ опасными, не подавили и не поглотили нашей 
народности: напротивъ, эти чужіе элементы оплодотворили нашу на¬ 
родную почву, создали наше государство, создали наше просвѣщеніе. 

з* 



36 


В. С. Соловьевъ. 


Ложный патріотизмъ боится чужихъ силъ; истинный патріотизмъ 
пользуется ими, усвояетъ ихъ и оплодотворяется ими. Мы восполь¬ 
зовались чужими силами въ области государственной и гражданской 
культуры. Но для христіанскаго народа внѣшняя мірская культура 
можетъ дать только цвѣтъ, а не плодъ его жизни; этотъ послѣдній 
долженъ быть выработанъ болѣе глубокой и всеобъемлющей — ду¬ 
ховной или религіозной культурой. Но имрнно въ этой высшей обла¬ 
сти мы и остаемся доселѣ совершенно безплодны. Несмотря на лич¬ 
ную святость отдѣльныхъ людей, несмотря на религіозное настроеніе 
всего народа, въ общей жизпи церкви самое крупное и замѣтное, 
что мы произвели, есть церковный расколъ. Конечно, причина этой 
религіозной безплорости не зависитъ ни отъ христіанскаго начала, 
которое заключаетъ въ себѣ полноту всякаго духовнаго содержанія, 
ни отъ особеннаго характера русской народности, которая, напро¬ 
тивъ, могла бы быть наиболѣе способною для религіозной культуры, 
насколько эта народность соединяетъ въ себѣ созерцательную религіоз¬ 
ность восточныхъ народовъ съ тѣмъ стремленіемъ къ дѣятельной 
религіи, которое свойственно народамъ западнымъ. Если такимъ обра¬ 
зомъ наша религіозная безплодность не происходитъ ни отъ свойствъ 
христіанской религіи, ни отъ свойствъ русской народностп, то она 
можетъ зависѣть только отъ внѣшнихъ условій, отъ неправильнаго 
положенія нашей церкви и прежде всего отъ ея обособленности п 
замкнутости, не допускающей благотворнаго воздѣйствія чужихъ ре¬ 
лигіозныхъ силъ. Принятыя нами христіанскія начала хороши, хо¬ 
роша въ религіозномъ смыслѣ и наша народная почва, но безъ сво- 
бораго воздуха, безъ постоянныхъ притоковъ свѣта и жара, безъ 
дождей раннихъ и позднихъ самыя лучшія сѣмена на самой лучшей 
почвѣ це дадутъ ничего хорошаго. Мы открыли къ себѣ свободный 
доступъ чужимъ силамъ государственной и гражданской культуры, 
и благодаря этому могли проявить свои собственныя силы въ той 
низшей области. Теперь мы должны открыть къ себѣ такой же до¬ 
ступъ чужимъ религіознымъ силамъ, вступить съ ними въ свобод¬ 
ное общеніе и взаимодѣйстііѳ, чтобы проявить и свою религіозную 
силу, чтобы исполнить свою религіозную задачу. А пока мы будемъ 
оставаться въ самодовольномъ отчужденіи отъ церковнаго міра За¬ 
пада, мы не увидимъ обильной жатвы и на евоіей церковной нивѣ. 
Мы доселѣ смотримъ на западную церковь съ такимъ же враждеб¬ 
нымъ недовѣріемъ и предубѣжденіемъ, съ какимъ наши предки смо- 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ I. 


37 


трѣли на западную цивилизацію; если бы они не побѣрли въ оебѣ 
этого отвращенія и не вступили бы въ культурное общеще съ Евро¬ 
пой, Россія теперь не существовала бы какъ историческая сила, какъ 
полноправный и важный членъ историческаго человѣчества; и точно 
также если мы теперь не откажемся отъ своей религіозной исклю¬ 
чительности п предубѣжденія, Россія не будетъ въ состояніи явиться 
какъ всемірно-религіозная сила для служенія вселенскому христіан¬ 
скому дѣлу. 

Намъ предстоитъ новый подвигъ національнаго духа. Для этого 
подвига 'требуется двойное дѣйствіе: какъ со стороны насъ самихъ, 
церковныхъ и общественныхъ людей, такъ и со стороны правитель¬ 
ства. Отъ насъ самихъ требуется прежде всего другое нравственное 
настроеніе, болѣе христіанское, и другіе взгляды, болѣе справедли¬ 
вые по отношенію къ церковному Западу. Отъ правительства же 
требуется прежде всего снять рѣшительно и окончательно тѣ заборы 
п заставы, которыми оно загородило нашу церковь отъ возбуждаю¬ 
щихъ вліяній церкви западной; требурся, чтобы оно возвратило ре¬ 
лигіозной истинѣ свободу, безъ которой невозможна религіозная 
'жизнь. 

Боятся католической пропаганды. Но гораздо страшнѣе было 
бы, если бы эта религіозная пропаганда могла встрѣтить съ нашей 
стороны не религіозное, а только полицейское противодѣйствіе; если 
бы наша церковная правота (поскольку мы правы) це находила себѣ 
лучшаго оружія, какъ уголовные законы и принудительная цензура. 
Бояться католической пропаганды — значитъ не вѣрить во внутрен¬ 
нюю силу нашей церкви; но если у нея нѣтъ внутренней силы, то 
зачѣмъ ж;е и стоять за нее? Если же мы вѣримъ во внутреннюю 
скрытую силу восточной церкви и не допускаемъ и мысли, что та 
церковь можетъ быть облатынена, то именно для того, чтобы эта 
скрытая сила могла проявляться, мы должны желать прямого, сво¬ 
боднаго и дѣятельнаго общенія съ церковнымъ міромъ Запада. 

Истинный патріотизмъ нр боится католической пропаганды, какъ 
не боялся норманской власти, какъ не боялся нѣмецкой шкоды. На¬ 
стоящая вѣра не знаетъ страха и настоящая любовь цѳ терпитъ без¬ 
дѣйствія и косности: она требуетъ дѣйствительнаго и опредѣленнаго 
выраженія. Такъ, въ началѣ нашей исторіи любовь къ отечеству вы¬ 
разилась въ любви къ государственному порядку, который былъ пре¬ 
жде всего нуженъ для отечества; во времена Петра Великаго и Ло- 



38 


В. С. Соловьевъ. 


моносова любовь къ отечеству выражалась въ любви къ просвѣще¬ 
нію. которое тогда было болѣе всего нужно для отечества. Нынѣ сте¬ 
пень народнаго возраста и народныя нужды выдвигаютъ на первый 
планъ такое дѣло, которое еще выше и важнѣе, тѣмъ государствен¬ 
ный порядокъ и мірская культура — дѣло церковнаго порядка и ду¬ 
ховной культуры. И во имя самой Россіи, изъ любви къ ней, т. е. 
къ ея высшему благу, мы должны быть преданы не русскимъ (въ тѣс¬ 
номъ эгоистическомъ смыслѣ) интересамъ, а вселенскому церковному 
интересу — онъ же и глубочайшій окончательный интересъ Рссеіи. 

Наши предки оставили намъ лучшую часть. Самимъ имъ при¬ 
ходилось всецѣло посвящать свои заботы и труды внѣшнему государ¬ 
ственному порядку, внѣшнему мірскому просвѣщенію, т. е. такимъ 
дѣламъ, которыя не связаны прямо съ высшей и окончательной цѣлью 
человѣка и христіанскаго народа. Этою своею черною работою они 
подготовили и завѣщали намъ такое дѣло, въ которомъ истинный 
національный интересъ прямо совпадаетъ съ вселенскимъ религіоз¬ 
нымъ интересомъ. Въ силу національнаго чувства, во имя народнаго 
блага намъ приходится думать о высшемъ всечеловѣческомъ благѣ, 
о томъ благѣ, которое наша церковь поминаетъ въ своей литургіи, 
когда молится — «о мирѣ всего міра, о благосостояніи святыхъ Бо¬ 
жіихъ церквей и о соединеніи всѣхъ». 



Любовь къ народу и русскій народный идеалъ. 

(Открытое письмо къ И С. Аксакову.) 

1884 . 


М. Г. Иванъ Сергѣевичъ! 

Въ послѣдніе два-три года я напечаталъ (преимущественно у 
васъ въ «Руси») нѣсколько статей по церковному вопросу. Главные 
мотивы мои были слѣдующіе. Россія (также какъ и другія страны) 
тяжело страдаетъ отъ умственнаго и нравственнаго нестроенія. 
Истинная основа христіанской общественности — церковь — не поль¬ 
зуется полной свободой жизни п дѣйствія, не занимаетъ подобающаго 
ей мѣста, не полагается во главу угла. Ближайшая этому причина 
у насъ — расколъ, который еще съ XVII вѣка парализуетъ дѣй¬ 
ствіе церковнаго начала въ русской народной жизни. Думая о пу¬ 
тяхъ къ исцѣленію этого нашего домашняго недуга, я долженъ быль 
убѣдиться, что начало болѣзней лежитъ дальше — въ общемъ ослабле¬ 
ніи земного организма видимой церкви, вслѣдствіе раздѣленія ея па 
двѣ части, разобщенныя и враждующія между собою. Исторіей обра¬ 
зована пропасть между нащею и западною церковью. Но какъ ни 
глубока эта пропасть, все-таки она вырыта не Божьими, а человѣ¬ 
ческими руками. Раздѣленіе церквей — это Божье попущеніе, а не 
Божья воля. Божья воля неизмѣнна: да будетъ едино стадо и единъ 
пастырь. Итакъ, можно и должно намъ прилагать свои старанія къ 
тому, чтобы былъ засыпанъ этотъ пагубный ровъ, раздѣлившій стадо 
Христово. Даже внѣшнія политическія мѣры, ведущія къ ослабленію 
церковной вражды, когда эти мѣры внушены справедливостью и ре- 



40 


В. С. Соловьевъ. 


жііознылъ чувствомъ, несомнѣнно приносятъ пользу и заслуживаютъ 
одобренія 7 . Но главное дѣло, конечно, не въ этомъ: главное дѣло — 
внутреннее примиреніе по существу, примиреніе въ духѣ и истинѣ. 
Такое примиреніе было бы невозможно лишь въ томъ случаѣ, если бы 
католическая церковь была вполнѣ чужда духа истины, если бы она 
была ложью пю существу. Но какъ рѣшиться это утверждать? Во 
всякомъ случаѣ слѣдуетъ прежде безпристрастно и въ христіанскомъ 
духѣ разсмотрѣть всѣ спорные вопросы между церквами; къ несча¬ 
стью, я вижу у насъ почти исключительно полемическое отношеніе къ 
западной церквп. Но односторонняя и исключительная полемика не 
только къ соединенію, а и въ познанію вести не можетъ. Она только 
углубляетъ и упрочиваетъ существующую уже пропасть, преувели¬ 
чивая недостатки и погрѣшности противной стороны, превращая слу¬ 
чайное въ существенное, смѣшивая историческое явленіе съ вѣковѣч¬ 
ной сущностью, теряя всякія границы между боярскимъ и человѣ¬ 
ческимъ. 

Мы въ храмахъ, за богослуженіемъ, молимся о мирѣ всего міра, 
о благосостояніи святыхъ Божіихъ церквей и о соединеніи всѣхъ. Но 
искренняя ли это будетъ молитва, если мы на дѣлѣ препятствуемъ 
ея исполненію? То соединеніе, о которомъ мы молимся, не можетъ 
совершиться помимо соединяющихся; для того, чтобы исполненіе на¬ 
шей молитвы стало возможнымъ, требуется нѣчто и отъ насъ. Тре¬ 
буется пріежде'всего справедливость, безпристрастное и всестороннее 
обсужденіе дѣла 8 . А затѣмъ требуется и нѣчто большее: требуется 
мирное настроеніе, дружелюбное расположеніе воли и мысли, требуется 
замѣнить обличительное, исключительно-полемическое отношеніе къ 
противной сторонѣ отношеньемъ ироническимъ (примирительнымъ). 
Опытъ такого примирительнаго отношенія къ Западной церкви я и 

7 Въ этомъ смыслѣ я и защищалъ (въ „Новомъ Времени”) со¬ 
глашеніе нашего правительства съ римскимъ престоломъ и возста¬ 
новленіе католической іерархіи въ польскйхъ и литовскихъ земляхъ. 
Нѣсколькимъ милліонамъ русскихъ подданныхъ возвращена благо¬ 
дать святительства, возстановлена у нихъ правильная церковная 
жизнь: можно ли это класть на одни вѣсы съ какими-то польскими 
интригами? 

8 Если нельзя обойтись безъ полемики, то она должна быть 
одинаково свободной съ обѣихъ сторонъ. Допущеніе этого зави¬ 
ситъ, конечно, отъ правительства; но показываемъ ли мы съ своей 
стороны достаточно яселанія и способности къ такой свободѣ - 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ I. 


41 


хотѣлъ представить въ статьяхъ «Великій споръ и христіанская по¬ 
литика», помѣщенныхъ въ «Руси». Этотъ опытъ, хотя и напеча¬ 
танный въ вашемъ журналѣ, привелъ васъ въ недоумѣніе и негодова¬ 
ніе. Вы нашли, что онъ противенъ русскимъ національнымъ чув¬ 
ствамъ и интересамъ. Я же, съ своей стороны, глубоко и твердо убѣ¬ 
жденъ, что церковное примиреніе Востока и Запада есть именно на¬ 
ціональная историческая задача Россіи. Это убѣжденіе было уже мною 
прямо и рѣшительно высказано болѣе года тому назадъ въ первой 
(вступительной) статьѣ «Великаго спора». Это же убѣжденіе я снова 
повторилъ и въ статьѣ «О народности и народныхъ дѣлахъ Россіи», 
напечатанной въ «Извѣстіяхъ Славянскаго Общества». Хотя въ этой 
послѣдней небольшой статьѣ я только воспроизвелъ въ новыхъ (а 
отчасти даже и не въ новыхъ) выраженіяхъ свои прежнія мысли, она 
почему-то обратила на себя особое вниманіе въ нашей печати и вы¬ 
звала съ вашей стороны двукратный разборъ, въ которомъ вы весьма 
горячо на меня нападаіете во имя любви къ народу и русскихъ кард¬ 
ныхъ идеаловъ. Къ сожалѣнію, останавливаясь слишкомъ много на 
отдѣльныхъ «реченіяхъ» изъ моей статьи, вы недостаточно объяснили, 
въ челъ собственно выражается и чего отъ насъ требуетъ истнная 
любовь къ народу — и совсѣмъ не объяснили, въ чемъ состоитъ 
народный идеалъ и та народная правда, о которой вы говорите, и 
на которую ссылаетесь. Вокругъ этихъ, далеко не ясныхъ вопросовъ 
вращается вся ваша полемика; да и не для васъ однихъ служатъ они 
причиной многихъ важныхъ недоразумѣній. Поэтому, отвѣчая вамъ, 
я хочу остановиться именно на этихъ вопросахъ. 

Вы пишете («Русь» № 6, стр. 11): «Въ высшей степени замѣ¬ 
чательно, что г. Соловьевъ, опредѣляя отношеніе къ народу словами 
«вѣрить» и «служить», опустилъ оро слово... бездѣлицу: любить!> 
И далѣр (стр. 14) вы повторяете: «какъ мы уже сказали, во всемъ 
діалектическомъ мудрованіи г. Соловьева объ отношеніяхъ индивиду¬ 
ума къ своему народу слово «любовь» вовсе и не встрѣчается. Это 
не случайность: отсутствуетъ не только слово, но и самое понятіе». 
Съ этими вашими словами сопоставьте теперь слѣдующія мѣста моей 
статьи: «.Патріотизмъ требуетъ, чтобы мы любили свой на¬ 

родъ, а истинная любовь сочувствуетъ дѣйствительнымъ потребно¬ 
стямъ, сострадаетъ дѣйствительнымъ бѣдствіямъ тѣхъ, кого мы лю¬ 
било. Эту истинную любовь имѣли наши предки» и т. д. (стр. 31). 
Затѣмъ по поводу Петра Великаго я говорю слѣдующее. «И тутъ 




42 


В. С. Соловьевъ. 


опять долженъ былъ проявиться у насъ истинный патріотизмъ — 
безстрашная вѣра и дѣятельная, практическая любовь къ родинѣ. 
Такая вѣра въ Россію, такая любовь къ ней были у Петра Великаго 
и его сподвижниковъ» (стр. 32). И далѣе: «Петръ Великій дѣйстви¬ 
тельно любилъ Россію, т.е. сострадалъ ея дѣйствительнымъ нуждамъ н 
бѣдствіямъ... Истинная любовь дѣятельна ... Они (Петръ Делпкій 
и его сподвижники) вѣрили въ Россію настоящей безстрашной вѣрой 
и любили ее настоящей дѣятельной любовью, и, одушевленные этой 
вѣрой и любовью, они совершили истинно-русское дѣло» (стр. 32—33). 
И наконецъ въ заключеніе я говорю такъ: «Настоящая вѣра не зна¬ 
етъ страха и настоящая любовь не терпитъ бездѣйствія и косности: 
она требуетъ дѣйствительнаго и опредѣленнаго выраженія. Такъ въ 
началѣ нашей исторіи любовь къ отечеству выразилась въ любви къ 
государственному порядку, который былъ прежде всего нуженъ для 
отечества; во времена Петра Великаго п Ломоносова любовь къ оте¬ 
честву выражалась въ любви къ просвѣщенію, которое тогда было 
болѣе всего нужно для отечества. Нынѣ степень народнаго возраста 
и народныя нужды выдвигаютъ на первый планъ такое дѣло, кото¬ 
рое еще выше п важнѣе, чѣмъ государственный порядокъ п мірская 
культура — дѣло церковпаго порядка п духовной культуры. • И во 
имя самой Россіи, изъ любви къ ней, т. е. къ ея высшему благу, 
мы должны быть преданы не русскимъ (въ тѣсномъ эгоистическом ь 
смыслѣ) интересамъ, а вселенскому церковному интересу — онъ же 
и глубочайшій окончательный интересъ Россіи» (стр. 37). 

Здѣсь, какъ видите, не только слово «любовь» въ примѣненіи 
къ народу, къ Россіи употребляется много разъ, но вмѣстѣ съ тѣмъ 
дается и нѣкоторое опредѣленное понятіе о томъ, въ чемъ эта лю¬ 
бовь должна состоять и выражаться — именно, въ сочувствіи истин¬ 
нымъ народнымъ потребностямъ, въ дѣятельномъ стремленіи пособить 
въ настоящемъ не только матеріальнымъ, но преимущественно ду¬ 
ховнымъ нуждамъ парода. Но вы очевидно недовольны этимъ поня¬ 
тіемъ, вы требуете еще чего-то другого. Повидимому, вы полагаете 
любовь къ народу главнымъ образомъ въ привязанности къ своему 
родному. Ко всему ли однако своему? Вотъ напримѣръ, — русскій 
расколъ, возникшій въ XVII вѣкѣ, когда еще «народный духъ и ра¬ 
зумъ» не были въ плѣну, когда еще не была разрушена «духовная 
цѣльность нашего національнаго бытія». И по происхожденію, п по 
характеру своему этотъ церковный расколъ есть намъ свое родное, 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ I. 4 В 

еамобытно-національнор. Вы не можете отрицать, что онъ выросъ 
прямо на русской народной почвѣ. Однакоже вы ему не сочувствуете, 
вы не требуете ни отъ кого любви и привязанности къ расколу; на¬ 
противъ, изъ любви къ Россіи и къ салимъ раскольникамъ вы должны 
желать, чтобы они не привязывались, а поскорѣе отвязались, освобо¬ 
дились отъ своего родного и родового, отеческаго раскола. Почему же 
такъ?. Да просто потому, что это родное есть вмѣстѣ съ тѣмъ ху¬ 
дое, недолжное. Значитъ и по-вашему любить нужно не все свое, 
а только хорошее. Значитъ во всякомъ дѣлѣ не о томъ нужно спра¬ 
шивать, евое или не свое, а о томъ, хорошо или худо. Работая какъ 
слѣдуетъ надъ общеполезнымъ вселенскимъ дѣломъ, мы на діъмь по¬ 
кажемъ свою любовь и ко всѣмъ своимъ, и къ близкимъ и къ даль¬ 
нимъ. и къ семьѣ, п къ народу, и къ человѣчеству. 

Главная ваша ошибка въ томъ, что вы ставите народность и 
народную самобытность какъ какой-то предметъ любвп и дѣйствія, 
тогда какъ по-настоящему народная самобытность находится не въ 
предметѣ любви и дѣйствія, а въ томъ, кто любитъ и дѣйствуетъ. 
Принадлежа къ извѣстному народу, мы волей-неволей причастны на¬ 
родной самобытности, народному характеру и типу, мы неизбѣжно 
налагаемъ свой національный отпечатокъ на все, что мы дѣлаемъ — 
хорошее и дурное. Намъ нечего искать внѣ себя той народности, ко¬ 
торая сидитъ въ насъ самихъ. А вотъ о чемъ намъ нужно стараться: 
чтобы наши личныя п народныя силы прилагались къ настоящему 
хорошему дыу, чтобы мы проявляли свою народность съ лучшей ея 
стороны. 

Возьмите хотя какого-нибудь спеціальнаго дѣятеля, — положимъ 
ученаго. Принадлежа къ извѣстному народу, этотъ ученый непре¬ 
мѣнно проявитъ въ своихъ научныхъ трудахъ не только свои лич¬ 
ныя. но и національныя особенности. Но для этого нужно, чтобы 
этотъ ученый думалъ прежде всего о свормъ предметѣ, дѣлалъ свое 
дѣло, а иначе и самой національной особенности не на чемъ будетъ 
проявиться. Отличный примѣръ національности въ наукѣ приводитъ 
Н. Я. Данилевскій въ.своей книгѣ ‘Россія и Европа», а именно поли¬ 
тико-экономическую систему Адама Смита и теорію Дарвина. И у 
того и у другого англійскій національный характеръ проявился въ 
высочайшей степени. И тотъ и другой менѣе всего объ этомъ забо¬ 
тились. Они вовсе не хотѣли создать англійскую политическую эко¬ 
номію или англійскую біологію. Англійскій народный характеръ про- 



44 


В. С. Соловьевъ. 


явился у Адама Смита незамѣтно для него самого въ его общемъ 
взглядѣ на сущность экономическаго общества, въ его экономическихъ 
понятіяхъ; точно также у Дарвина англійскій національный харак¬ 
теръ проявился не въ стремліеніи создать англійскую національную 
біологію (на что нельзя найти ни одного намека въ его сочиненіяхъ), 
а опять-таки въ его общемъ взглядѣ на природу и въ самыхъ его 
понятіяхъ объ органической жизни. Если бы Адамъ Смитъ и Дарвинъ 
замѣтили, какое сильное вліяніе ихъ національность оказываетъ на 
ихъ научные труды, они навѣрно, какъ настоящіе добросовѣстные 
ученые, поспѣшили бы, ради безпристрастія, ради научной истины, 
какъ-нибудь оградить себя отъ этого вліянія. Ш это было бы хо¬ 
рошо. Національная особенность отъ нихъ не ушла бы, а отъ на- 
піональной ограниченности и односторонности они бы избавились. Въ 
силу своей національности видя лучше другихъ извѣстную сторону 
предмета и разрабатывая ее какъ никто, они не закрывали бы глаза 
на вое остальное. Тогда Адамъ Смитъ увидалъ бы въ экономической 
жизни другой интересъ, кромѣ произведенія богатства, а Дарвинъ от¬ 
крылъ бы въ жизни природы другой смыслъ, кромѣ борьбы за су¬ 
ществованіе. Такъ и во всемъ: силою разума и доброй воли подни¬ 
маясь надъ своей національной ограниченностью, мы можемъ лучше 
пользоваться своею народною особенностью. Національно-хорошее у 
насъ остается; а отъ національно-худого мы освобождаемся. 

Вы спрашиваете: когда же какой народъ въ исторіи забывалъ 
о себѣ и жертвовалъ собою? Да именно тогда, когда онъ, народъ, 
цѣлыми массами или же въ лицѣ избранныхъ своихъ сыновъ совер¬ 
шалъ великія всемірныя дѣла, когда онъ не отдѣлялъ себя отъ че¬ 
ловѣчества, когда онъ искалъ своего блага въ общемъ вселенскомъ 
благѣ. Такъ іудейскій народъ въ лицѣ апостоловъ забывалъ іудаизмъ 
для вселенскаго христіанства, когда іудею апостолу Петру, на кото¬ 
раго вы ссылаетесь, его любовь къ братьямъ по крови не помѣшала 
отвергнуть завѣтныя преданія и стремленія еврейскаго народа, при¬ 
нести ихъ въ жертву такой религіи, въ которой, по его же словамъ, 
нѣтъ ни эллина, ни іудея, — ибо онъ зналъ, что эта религія, бу¬ 
дучи спасеніемъ для всего міра, тѣмъ самымъ была спасеніемъ и для 
еврейскаго народа. Забывали о своей національности арабы, когда 
создали и распространили на полміра безнародный исламъ и, нако¬ 
нецъ, сами подчинились и халифатъ передали иноплеменному турку. 
Забывали о своей національности и наши европейскіе народы, когда 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ I. 


45 


подчинились сверхнародной власти католической церкви и этимъ под¬ 
чиненіемъ создали европейскую культуру. На забвеніи національ¬ 
наго эгоизма основано все хорошее и у насъ въ Россіи: и русское 
государство, зачатое варягами и оплодотворенное татарами, и русское 
благочестіе, воспринятое отъ грековъ, и то заимствованное съ Запада 
просвѣщеніе, безъ котораго не было бы русской литературы, не было 
бы и вашего славянофильства. 

Да и помимо этихъ собирательныхъ проявленій сверхнародностн, 
то же самое вирмъ мы и въ единичныхъ случаяхъ, каждый разъ 
когда геніальный человѣкъ даритъ міру какое-нибудь вѣковѣчное тво¬ 
реніе. Вы указываете на примѣръ Англіи съ ея Бэкономъ, Ньюто¬ 
номъ и Шекспиромъ. Но неужели вы полагаете, что Бэконъ, когда 
писалъ по-латыни свою «Іпзіаигаііо всіепііагига» или свой «Котит 
Огрвоп», думалъ не объ успѣхахъ науки, а объ англійской національ¬ 
ности или хотя бы объ англійской наукѣ? Думалъ ли объ этомъ и 
Ньютонъ, коцда писалъ также по-латыни свою «Натуральную фило¬ 
софію»? Несомнѣнно у нихъ обоихъ англичанинъ исчезалъ въ уче¬ 
номъ, національность забывалась для науки. Да и относительно 
Шекспира, который писалъ по-англійски и былъ горячимъ патріотомъ, 
неужели можно искать въ Тамлет или Бурѣ какихъ-нибудь проявле¬ 
ній націонализма? Не вполнѣ ли ясно, что здѣсь національное чув¬ 
ство именно забыто для чего-то высшаго? А вртъ у того же Шекспира 
въ драматической хроникѣ «Генрихъ VI» націонализмъ дѣйствительно 
выступаетъ весьма рѣзко: выводя на сцену Іоанну д’Аркъ, Шекспиръ 
забываетъ поэзію, помнитъ только, что онъ англичанинъ, и изъ этого 
возбужденнаго націонализма порождаетъ нѣчто безобразное и позор¬ 
ное: кощунство надъ мученицей, оправданіе убійцъ и палачей “. Драмы 
Шекспира, свободныя отъ націонализма, прославили и его, и англій- 


и Іоанна д’Аркъ одинаково пострадала и отъ англійскаго на¬ 
ціонализма, и отъ пустой безнародности французскаго вольнодумства 
(„Ьа рисеііе", Вольтера). Одинаково далеко н отъ того, п отъ дру¬ 
гого истинно-поэтическое ея изображеніе („Орлеанская Дѣва“, Шил¬ 
лера). Сама личность Іоанны выражала въ себѣ лучшія народныя и 
сверхнародныя черты французскаго духа: пламенную мистическую 
религіозность, беззавѣтную преданность церкви и королевской власти, 
состраданіе къ общественнымъ бѣдствіямъ, а патріотическій подвигъ 
ея — защита родипы отъ безсмысленнаго и грубаго насилія чуясе- 
земцевъ — былъ вполнѣ законнымъ, хотя и не высшимъ проявле¬ 
ніемъ истиннаго народнаго чувства. 



46 


В. С. Соловьевъ. 


скую народность, а внушенныя націонализмомъ сцены «Генриха ѴЬ 
остаются позорнымъ клеймомъ и для него, и для англійскаго народа. 

Я воспользовался вашими примѣрами. Приведу и другіе, еще 
болѣе убѣдительные. Вспомните про Гетр — вотъ безспорно вели¬ 
чайшій представитель германской національности, провозвѣстникъ 
настоящихъ откровеній германскаго духа, и однакоже это не мѣшало 
ему быть въ высшей степени равнодушнымъ ко всѣмъ національ¬ 
нымъ патріотическимъ интересамъ. Возьмите Шопенгауэра — не 
столь великаго, но все-таки крупнаго и крайне типичнаго нѣмца, — 
который не только былъ чуждъ всякаго націонализма, но не иначе 
какъ съ глубочайшимъ презрѣніемъ отзывался о германской націи, 
находя въ ней дѣйствительно хорошимъ нѣмецкій языкъ (какъ и 
нашъ Тургеневъ относительно Россіи). Между тѣмъ вы согласитесь, 
что не только Гете, но и Шопенгауэръ лучше представлялъ собою 
германскую народность, лучше послужилъ своему народу и болѣе его 
прославилъ, нежели, напримѣръ, Менцель и другіе германофилы. Я 
указываю на антинаціонализмъ Гете и Шопенгауэра вовсе не какъ 
на образецъ для подражанія, но оба они наглядно доказываютъ, что 
народность или народный характеръ, какъ положительная сила, при¬ 
сущая всему народу п особенно проявляющаяся въ его лучшихъ лю¬ 
дяхъ, — это есть одно, а націонализмъ, т. е. ревнивая и напряжен¬ 
ная заботливость о своей національной особенности, усиленное возбу¬ 
жденіе національнаго эгоизма — это есть совсѣмъ другое и даже про¬ 
тивоположное. Народный духъ, національный типъ, самобытный ха¬ 
рактеръ — все это существуетъ и дѣйствуетъ собственной силой, 
не требуя и не допуская никакого искусственнаго возбужденія. Въ 
истинно народномъ нѣтъ ничего нарочнаго, иначе вмѣсто народности 
окажется только народничанъе. Между тѣмъ и другимъ такая же 
точно разница, какъ между оригинальностью и оригинальничаньемъ: 
первое есть нѣчто невольное и хорошее, второе есть нѣчто намѣрен¬ 
ное и дурное. 

Люди и народы бываютъ самобытны, но сдіьлаться самобытнымъ 
никто не можетъ. Народная самобытность, какъ настоящій кладъ, 
дается только тѣмъ, кто его ищетъ; а кто ищетъ, тотъ вмѣсто 
сокровища приноситъ домой одни негодные уголья. 

Чтобы проявить народную самобытность, вовсе не нужно «устре¬ 
млять всѣ силы къ распознанію нашего народнаго типа», какъ вы 
говорите, а нужно прилагать эти силы къ дѣлу. Высшее же дѣло, 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ I. 


47 


высшее призваніе народа христіанскаго, какъ вы сами допускаете, 
есть водвореніе на землѣ правды Божіей. Въ этомъ дѣлѣ народный 
духъ долженъ проявить свою высшую нравственную силу, въ этомъ 
дѣлѣ народъ долженъ быть готовъ жертвовать собою, долженъ быть 
готовъ къ подвигу національнаго самоотреченія. Васъ пугаетъ это 
слово. Смѣшивая націонализмъ, т. е. національный эгоизмъ съ на¬ 
родностью, вы вслѣдствіе этого и подъ національнымъ самоотреченіемъ 
разумѣете уничтоженіе самой народности. Но самоотреченіе не есть 
самоубійство. Требованіе національнаго самоотреченія есть только 
прямое приложеніе къ народу заповѣди Христовой, обращенной ко 
всѣмъ: «Глаголаніе же ко ем: аще кто хощетъ по Мнѣ идти, да 
отвержется себѣ, и возьметъ крестъ свой, и послѣдуетъ Ми. Иже 
бо аще хощетъ душу свою спасти, погубитъ ю; а иже погубитъ душу 
свою Мене ради, сей спасетъ ю» (Ев. Луки IX, 23—25). Здѣсь прямо 
требуется самоотреченіе, но требуется ли здѣсь самоубійство? И 
если личное самоотреченіе не есть самоубійство, то почему же націо¬ 
нальное самоотреченіе будетъ непремѣнно національнымъ самоубій¬ 
ствомъ? На самомъ же дѣдѣ самоотрѣченіе, какъ нравственный по¬ 
двигъ, всегда есть высшее проявленіе духовной силы и для отдѣль¬ 
наго лица, и для цѣлаго народа. Если личное самоотреченіе не есть 
отреченіе отъ личности, а есть отреченіе лица отъ своего эгоизма, 
то точно также и національное самоотреченіе не есть отреченіе омъ 
національности или народности, а есть отреченіе народа или націи 
отъ своего національнаго эгоизма или націонализма. 

Насколько мнѣ извѣстно, никто никогда не обращался къ лицу 
или къ народу съ безсмысленнымъ требованіемъ отречься отъ своего 
хорошаго. Поскольку народность (также какъ и личность) есть по¬ 
ложительная сила, способная по-своему воспринимать и исполнять 
добро и правду, постольку заповѣдь самоотреченія къ ней непримѣ¬ 
нима. Эта заповѣдь относится не къ народности, а къ національ¬ 
ному эгоизму, которому дорого не хорошее, а свое, хотя бы и худое. 
Въ силу эгоизма мы склонны стоять за свое худое, за свои недостатки 
и грѣхи какъ за свои, т. е. какъ за неотъемлемую часть насъ са¬ 
михъ, а потому для отверженія этого худого требуется дѣйствитель¬ 
ное самоомреченіе или, по еще болѣе сильному выраженію Евангелія, 
требуется погубить душу свою. Но это .есть гибель худой, злой 
души, гибель эгоизма, а не личности, гибель націонализма, а не на¬ 
родности. Въ моей статьѣ нѣтъ ни одного мѣста, гдѣ бы даже упо- 



48 


В. С. Соловьевъ. 


миналось отреченіе онѣ народности. Говоря же о національномъ са¬ 
моотверженіи и самоотреченіи (а въ одномъ мѣстѣ, на стр. 35, прямо 
объ «отреченіи отъ національной исключительности и замкнутости», 
отъ которой мы уже отрѣшились въ области мірской, но не хотимъ 
отрѣшиться въ области духовной), я считалъ излишнимъ объяснять, 
что не имѣю въ виду ни самоубійства, ни отверженія народомъ и 
своего хорошаго. Тѣмъ болѣе я считалъ это излишнимъ, что приве¬ 
денные мною изъ русской исторіи примѣры національнаго самоотре¬ 
ченія представляютъ именно отверженіе народомъ своего дурного, воз¬ 
вышеніе народа надъ своимъ даннымъ худымъ состояніемъ — надъ 
народными усобицами въ одномъ случаѣ, надъ народной замкнутостью 
и невѣжествомъ въ другомъ. Это и вы должны признать, какъ бы 
вы ни смотрѣли на тѣ историческіе факты. Впрочемъ, въ большей 
части того, что вы говорите о призваніи варяговъ, я нашелъ пре¬ 
красное подтвержденіе и распространеніе моей мысли. Въ этомъ слу¬ 
чаѣ вы ее выразили гораздо сильнѣе, чѣмъ я, какъ это видно изъ 
слѣдующихъ отрывковъ вашей статьи («Русь» Л» 7, стр. 6 и 7\ 

«Дѣйствительно, исторія не представляетъ другого примѣра та¬ 
кого сознательнаго, свободнаго и произвольнаго водворенія государ¬ 
ственнаго начала; оно принадлежитъ исключительно Россіи. Эта со¬ 
знательность въ отношеніяхъ народа къ власти и проходитъ потомъ 
сквозь всю нашу исторію до самыхъ послѣднихъ дней; не на суевѣр¬ 
номъ, слѣпомъ, не на рабскомъ чувствѣ покоится и нынѣ предан¬ 
ность и покорность русскаго народа царю, а на сознанномъ и душою 
усвоенномъ принципѣ... Но возвратимся къ подвигу нашихъ пред¬ 
ковъ. Племя возставало на племя, родъ на родъ; были, вѣроятно, 
попытки племенныхъ союзовъ и федерацій, но онѣ оказывались без¬ 
успѣшными, свободная мирная жизнь становилась невозможною; муд¬ 
рые предки поняли, что для прекращенія и рѣшенія ихъ раздоровъ 
и споровъ нуженъ — третья, т. е. посредникъ, взятый извнѣ, не при¬ 
частный ни къ одной сторонѣ, нужна власть, не та, которая бы воз¬ 
несла одно племя надъ другимъ, но которая бы сама надъ всѣми воз¬ 
носилась, всѣмъ одинаково чуждая, а потому и всѣмъ своя, свобод¬ 
ная отъ всякихъ племенныхъ и родовыхъ пристрастій. 

«Во всякомъ случаѣ не отъ національности отрекались наши 
предки, а отъ похоти властвованія и командованія другъ надъ дру¬ 
гомъ; отрекались отъ вражды и раздора, обуздывая себя всеобщимъ по¬ 
слушаніемъ единой, общей для всѣхъ, призванной со стороны, власти. 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ 1 


49 


«То же самое отреченіе отъ властолюбивой похоти, отъ прин¬ 
ципа «нарораго верховенства» (Іа зоиѵегаіпеіё би реиріе) проявля¬ 
лось и послѣ варяговъ нѣсколько разъ въ русской исторіи, а въ 
1613 г., когда государство разбилось вдребезги, народъ возстановилъ 
его снова, хорлъ по самодержавнаго царя за Волгу, нѣсколько лѣтъ 
упрочивалъ его власть авторитетомъ и надзоромъ своихъ земскихъ 
соборовъ, а потомъ съ полнымъ довѣріемъ, не заручившись никакими 
гарантіями, «пошелъ въ отставку», по выраженію Хомякова, возвра¬ 
тился къ своей земской жизни». 

Вы прекрасно изложили здѣсь, какъ дѣйствовали «мудрые пред- 
ки»; почему же васъ такъ возмущаетъ мое желаніе, чтобы и по¬ 
томки были столь же мудрыми? Отреченіе отъ своего худого (отъ 
раздоровъ, усобицъ и своеволія въ оромъ случаѣ, отъ исключитель¬ 
ности и замкнутости, отъ непорижности духа и мысли — въ дру¬ 
гомъ), принесеніе въ жертву худшей стороны себя самого и своей 
жизни рар высшаго блага — это, какъ и вы сами признаете, есть 
дѣло наророй мудрости. Побуждать свой народъ къ этому мурому 
дѣлу и дѣятельно участвовать въ немъ — этого требуетъ отъ насъ 
истинная любовь къ народу. Рар этой истинной и мурой любви 
необходимо отрѣшиться отъ слѣпой привязанности ко многому своему 
ророму, неизбѣжно отдѣлиться отъ худой народной дѣйствительности 
и не только самому отдѣлиться отъ народа, но стараться, чтобы и 
народъ отдѣлился, такъ сказать, отъ самого себя, осудилъ бы себя, 
поднялся бы надъ собою. И какъ это самоосужденіе и самоотрицаніе 
понятны русскому народу! И чѣмъ же, кромѣ любви къ народу, мо¬ 
жетъ быть внушено желаніе, чтобы народъ, согласно лучшимъ, хотя 
еще и неяснымъ стремленіямъ своего собственнаго духа, отрѣшился 
отъ худшихъ сторонъ своей природы, отъ дурныхъ и пагубныхъ усло¬ 
вій своей жизни, поднялся бы надъ своей грѣховной и бѣдственной 
дѣйствительностью ? 

Вы требуете, чтобы мы любили народъ простымъ и непосред¬ 
ственнымъ чувствомъ, чтобы мы любили народъ какъ свою семью. 
Но вѣдь относительно семьи мы находимъ въ божественномъ законо¬ 
дательствѣ рѣ заповѣди или два закона, повидилому, прямо проти- 
ворѣчащіе другъ другу, и для примиренія этого видимаго противорѣ¬ 
чія ссылка на непосредственное чувство окажется совершенно недо¬ 
статочнымъ средствомъ. Первая изъ сказанныхъ заповѣдей ,ѳсть та, 
которая дана чрезъ Моисея народу Израильскому: «Чти отца твоего 


В. С. Соловьевъ. V. 


4 



50 


В. О. Соловьевъ. 


и матерь твою, да благо ти будетъ и долголѣтенъ будеши на земли». 
Вторую заповѣдь далъ Христосъ ученикамъ своимъ: 

«Идяху же съ Нимъ народи мнози: и обращен рече къ нимъ: 
Аще кто грядетъ ко Інѣ и не возненавидитъ отца своего и матерь, 
и жену, и чадъ, и братію, и сестеръ, еще же и душу свою, не мо¬ 
жетъ Мой быти ученикъ» (Ев. Луки XIV, 25, 26). 

Предписывая любить всѣхъ, даже и враговъ, Евангеліе, конечно, 
не можетъ исключать изъ этой истинной любви нашихъ ближнихъ, 
семью. Однакоже прямо сказано: «аще кто не возненавидитъ». Зна¬ 
читъ, есть такая непависть, которая не противорѣчитъ истинной 
любви, а напротивъ, требуется ею. Значитъ, есть и такая кажу¬ 
щаяся лобовь, которая противорѣчитъ истинной любви; отъ этой 
ложной любви и нужно отрѣшиться, въ этомъ смыслѣ и нужно воз¬ 
ненавидѣть, — возненавидѣть не только себя или «душу свою», но 
и свою семью, и всѣхъ близкихъ своихъ и народъ свой, — ибо въ 
другихъ мѣстахъ Новаго Завѣта требуется отрѣшеніе и отъ своего 
народа. Вотъ эта-то истинная ненависть, упразряющая ложную лю¬ 
бовь, ложную и слѣпую привязанность къ своему родному — она- 
то и есть то самоотречепіе — не личное только, но и семейное, и 
родовое, и національное, за которое вы па меня такъ возстали, какъ 
будто оно выдумано мною пли какими-нибудь западниками, а не воз¬ 
вѣщено и Западу, и Востоку въ Новомъ Завѣтѣ и возвѣщено въ вы¬ 
раженіяхъ гораздо болѣе рѣзкихъ, нежели «самоотречепіе». 

Евангельская «ненависть» не противорѣчитъ истинной любви, а 
есть ея необходимое проявленіе. Отрѣшаясь отъ своихъ исключитель¬ 
ныхъ привязанностей, чтобы слѣдовать Христу, участвовать въ Его 
дѣлѣ — дѣлѣ всемірнаго спасенія, мы тѣмъ самымъ содѣйствуемъ 
истинному' благу и своей семьи и своего народа: мы отрѣшаемся отъ 
нихъ ради ихъ же спасенія; тогда какъ наша слѣпая исключитель¬ 
ная привязанность къ своему и своимъ, забывающая высшее для низ¬ 
шаго, предпочитающая царскому пиршеству пару воловъ и собствен¬ 
ное поле, пагубна не только для пасъ самихъ, по и для тѣхъ, кого 
мы любимъ этою ложною любовью. Зачѣмъ же одпако стоитъ въ 
Евангеліи такое жестокое слово: аще кто не возпсмвпдтъ? Да 
именно затѣмъ, что были люди, которые не понимали, что истинная 
любовь можетъ требовать отреченія отъ своего родного, которые на¬ 
стаивали па солидарности съ еемейпымъ и родовымъ эгоизмомъ, ко¬ 
торые отреченіе отъ этого эгоизма во имя истинной любви припи- 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ I. 51 

мали за ненависть. Обращенныя къ этимъ людямъ евангельскія 
слова имѣютъ такой смыслъ: «вы думаете, что настоящая любовь 
состоитъ въ слѣпой и исключительной привязанности къ своему род¬ 
ному, къ семьѣ, къ народу, въ едипенш и общеніи съ ихъ неистин¬ 
ною и неправедною жизнью. Для васъ отрѣшеніе отъ всего этого 
означаетъ отсутствіе самой любви; на вашемъ языкѣ это есть не¬ 
нависть. Итакъ, примѣняясь къ этому вашему языку, говорю вамъ: 
если кто не возненавидитъ все свое родное и близкое, тотъ не мо¬ 
жетъ быть Моимъ ученикомъ. Чтобы быть Моимъ ученикомъ, нужно 
отрѣшиться отъ той низшей, слѣпой привязанности, которую вы счи¬ 
таете за любовь, и нужно имѣть ту истинную, высшую любовь, ко¬ 
торая по-вашему есть ненависть». Эту евангельскую ненависть 
усвоилъ себѣ и тотъ величайшій проповѣдникъ Евангелія — апостолъ 
Павелъ, на котораго вы ссылаетесь: онъ былъ обвиняемъ и преслѣ¬ 
дуемъ своими какъ врагъ, ненавистникъ и предатель своего народа. 
Очевиро, есть двѣ ступени въ любви къ народу и одна для другой 
кажется ненавистью. Любовь тутъ кажется враждою, преданность— 
предательствомъ, похвала — хулою. Вамъ, напримѣръ, осужденіе 
націонализма, создавшаго нашъ церковный расколъ, показалось хулой 
на Россію! Да развѣ Россія и русскій націонализмъ — одно и то 
же? Развѣ вы и вашъ эгоизмъ — оро и то же? И если бы я, 
указавъ на ваши истинныя заслуги, разсказавъ, какъ хорошо вы 
дѣйствовали въ извѣстныхъ случаяхъ, когда руководились высокими 
нравственными мотивами, пожелалъ бы, чтобы вы и впредь ими ру- 
коворлись и никогда не становились на явно негодную, явно без¬ 
плодную почву самолюбія и самомнѣнія, которая ничего, кромѣ ху¬ 
дого, произвести не можетъ, неужели вы сочли бы это за хулу на 
себя? Указать великіе нравственные порти Россіи въ прошед¬ 
шемъ, — благодаря которымъ Россія стала тѣмъ, чѣмъ она есть, и 
ожидать отъ нея болѣе великихъ подвиговъ въ будущемъ, ожидать 
отъ нея вселенскаго единства, неужели это значитъ хулить Россію? 
А хулить то, что худо, хулить націонализмъ съ его самолюбіемъ — 
это не только позволительно, но даже нравствеппо обязательно. Да 
и что бы вышло, если бы я свою «хулу» замѣнилъ въ этомъ случаѣ 
похвалой, если бы я сказалъ, напримѣръ, такъ: «Россія должна утвер¬ 
диться на явно полезной и плодотворной почвѣ національнаго само¬ 
любія и самомнѣнія, явно полезной и плодотворной, ибо она произ¬ 
вела столь прекрасное и спасительное явленіе какъ церковный раз- 

4 * 



52 


В. С. Соловьевъ. 


доръ въ русскомъ народѣ по поводу старыхъ опечатокъ». 

Мое порицаніе націонализма вы относите то къ цѣлой Россіи 
и къ русскому народу, то къ славянофиламъ. Отчего же бы, однако, 
не отнести его туда, куда оно по справедливости относится, именно 
къ націонализму, какъ дурному направленію народнаго духа, которое 
можетъ проявляться и въ цѣлыхъ массахъ, и въ отдѣльныхъ лю¬ 
дяхъ? Поскольку оно проявлялось въ Россіи (и я указалъ лишь на 
одинъ крупный примѣръ такого проявленія — въ церковномъ рас¬ 
колѣ), постольку порицаніе относится и къ Россіи. Поскольку сла¬ 
вянофилы грѣшили націонализмомъ, порицаніе его относится и къ 
нимъ, но въ ихъ воззрѣніяхъ было кое-что побольше и получше на¬ 
ціонализма; да и самый націонализмъ у первыхъ славянофиловъ 
имѣлъ много смягчающихъ обстоятельствъ. Но важно вовсе не то, 
кто и въ какой мѣрѣ грѣшилъ или грѣшитъ національнымъ эгоиз¬ 
момъ, а то, чтобы этотъ грѣхъ не возворлся въ праведность, чтобы 
естественная погрѣшность це поддерживалась искусственно и не ста¬ 
новилась преградой между народомъ и его настоящей нравственной 
и исторической задачей. Благодаря Бога, націонализмъ не помѣшалъ 
Россіи исполнить свои ближайшія историческія задачи; даетъ Богъ: 
не помѣшаетъ ей и въ будущемъ исполнить дальнѣйшую, высшую 
обязанность. Слава Богу, намъ приходится болѣе радоваться слав¬ 
нымъ норитамъ нарораго самоотверженія, совершеннымъ Россіей, 
нежели хулитъ ее за дурныя проявленія націонализма 10 . Но и съ 
этими послѣрими необходимо считаться. Какъ быть, когда народъ 
въ своемъ характерѣ, въ своей жизни и исторіи рядомъ съ хорошимъ 
представляетъ противоположное, дурное? Нельзя быть солидарнымъ 
и съ тѣмъ, и съ другимъ, приходится выбирать — выбирать вовсе 
не между своимъ и чужимъ, ибо и то, и другое — свое, а между 
хорошимъ и дурнымъ, между правдой и неправдой. Мы должны лю¬ 
бить народъ какъ семью. Но развѣ мы не должны, любя семью, 
отрѣшаться и ее стараться отрѣшитъ отъ дурныхъ семейныхъ пре¬ 
даній, развѣ мы не обязаны противодѣйствовать семейной неправдѣ, 
семейнымъ раздорамъ? Если наше семейство находится въ вѣковой 
закоренѣлой враждѣ съ другимъ семействомъ или родомъ, неужели мы 

10 Съ тѣхъ поръ, какъ это было написано, дурныя проявленія 
націонализма непомѣрно усилились въ нашемъ обществѣ, что и было 
главнымъ поводомъ для моего рѣзкаго протеста (въ статьѣ «Россія 
и Европа"). 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ I. 


53 


должны изъ привязанности къ своимъ поддерживать и эту ихъ вра¬ 
жду, и этотъ родовой раздоръ? Неужели рожденный въ одномъ изъ 
враждующихъ между собой семействъ будетъ ненавистникомъ и пре¬ 
дателемъ своего рода, если вмѣсто того, чтобы поддерживать родо¬ 
вую вражду, онъ постарается примирить ее ради добра и справедли¬ 
вости, ради собственнаго блага обѣихъ сторонъ? Не ясно ли, что, 
любя семью, нужно быть солидарнымъ съ нею только въ хорошемъ, 
а не въ дурномъ? И если вы (совершенно справедливо) сравниваете 
народъ съ семьей, то признайте же, что и еъ народомъ своимъ нужно 
быть единымъ и солидарнымъ только въ добрѣ и правдѣ, а не въ 
дурныхъ инстинктахъ и преданіяхъ, не въ антипатіяхъ и антаго¬ 
низмѣ народномъ. Да, мы должны относиться къ народу такъ же, 
какъ къ семьѣ; мы должны одинаково отрѣшиться, какъ отъ семей¬ 
наго, такъ и отъ народнаго эгоизма: только чрезъ это отрѣшеніе мы 
можемъ принести истинную пользу и своей семьѣ, и своему народу, 
только чрезъ это мы можемъ доказать на дѣлѣ свою любовь къ нимъ. 

Вы говорите: служа своему народу, мы тѣмъ самымъ служимъ и 
человѣчеству. Съ такимъ же правомъ можно сказать, что, служа са¬ 
мому себѣ, я служу своей семьѣ, служа своей семьѣ — служу своему 
народу и т. д., и въ результатѣ выйдетъ, что я могу ограничиться 
служеніемъ самому себѣ. Но какимъ служеніемъ? Все это только 
игра словъ; дѣло же зависитъ отъ того, въ чемъ и какъ я служу 
себѣ и другимъ. Если я служу себѣ въ духѣ исключительно лич¬ 
наго эгоизма, то я чрезъ это никому, кромѣ самого себя, не служу, 
да и себѣ служу дурно, такъ какъ лишаю себя истиннаго блага. И 
если я служу своей семьѣ или своему народу въ духѣ семейнаго или 
національнаго эгоизма, то я и тутъ никому, кромѣ своей семьи и 
своего народа, не служу, да и имъ служу дурно, лишая ихъ истин¬ 
наго блага. Вѣдь можно и человѣчеству служить дурно. Да и что 
такое это человѣчество? Что вы подъ нимъ разумѣете, я не знаю. 
Я же, говоря о національномъ самоотрѣченіи, имѣлъ въ виду вовсе 
не какое-то отвлеченное человѣчество, вовсе не имѣю въ виду ка¬ 
кое-то невѣдомое общечеловѣческое дѣло, а указываю на истинное 
и святое дѣло соединенія христіанскаго Востока съ христіанскимъ За¬ 
падомъ, — не на основахъ натуральнаго человѣчества, которое само 
есть , лишь разсыпанная храмина безо всякой нравственной солидар¬ 
ности единства, а на основахъ человѣчества духовнаго, возрожденнаго 
подъ знаменемъ единаго истиннаго вселенскаго христіанства. 



54 


В. С. Соловьевъ. 


Человѣчество само по себіь можетъ быть хуже, чѣмъ ничто. Не 
только одинъ народъ, но и одинъ человѣкъ можетъ быть лучше и 
значительнѣе, чѣмъ всѣ остальные люр вмѣстѣ. Слѣдовательно, 
когда требуется самоотреченіе во имя всечеловѣческаго дѣла, то не 
потому, что оно всечеловѣческое, а потому, что оно есть истинное, 
святое, православное дѣло. 

По счастью для насъ это вселенское православное дѣло есть вмѣ¬ 
стѣ съ тѣмъ наше народное русское дѣло. Для служенія дѣлу Бо¬ 
жію намъ не нужно разрывать связь съ своимъ народомъ, намъ 
нужно только быть солидарнымъ съ нимъ въ его хорошемъ, — въ 
пастоящей правдѣ народной. Противорѣча нашему націонализму, все¬ 
ленское дѣло Божіе вполнѣ согласно съ лучшими особенностями рус¬ 
скаго народа, вполнѣ соотвѣтствуетъ русскому наророму идеалу, рус¬ 
ской народной правдѣ. Ибо въ чемъ состоитъ этотъ особенный рус¬ 
скій народный идеалъ, на который и вы ссылаетесь? Что считаетъ 
русскій народъ за самое лучшее, чего онъ болѣе всего хочетъ ря 
себя, для Россіи? Не того онъ хочетъ, чтобы Россія была самой мо¬ 
гущественной страной въ мірѣ; это не есть его первое и высшее 
желаніе, — въ этомъ отношеніи другіе народы далеко опередили 
насъ; всемірное могущество не есть ни въ какомъ случаѣ особенно 
русскій идеалъ. Не желаетъ особенно нашъ народъ и того, чтобы 
Россія была самой богатой страной въ мірѣ: этого гораздо болѣе насъ 
желаютъ англичане; они это доказываютъ и на дѣлѣ. Не увлека¬ 
ется нашъ народъ и чрезмѣрнымъ желаніемъ шумной славы, чтобы 
Россія блестѣла и гремѣла въ мірѣ, чтобы она была самой видной и 
красивой націей, какъ этого желаютъ, напримѣръ, французы: идеалъ 
національнаго тщеславія есть во всякомъ случаѣ гораздо болѣе фран¬ 
цузскій, нежели русскій народный идеалъ. Хочетъ ли нашъ народъ 
болѣе всего быть самимъ собой, держаться своихъ національныхъ осо¬ 
бенностей и традицій, ставитъ ли онъ выше всего самобытность и 
своеобычность? Да, есть у насъ и это желаніе, но преобл адаю щ им ъ 
оно явилось только у части русскаго народа, которая чрезъ это и 
выдѣлилась въ старовѣріи. Вообще же говоря, идеалъ своеобычности 
и бытового консерватизма вмѣстѣ съ любовью къ богатству — го¬ 
раздо болѣе, нежели намъ, свойственъ англичанамъ, которые опять- 
таки и доказываютъ это на дѣлѣ. Желаетъ ли наконецъ нашъ на¬ 
родъ болѣе всего быть честнымъ, разумнымъ и порядочнымъ въ че¬ 
ловѣческой жизни? Это, конечно, лучше могущества, богатства, ела- 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ I. 


65 


вы и своеобычности, но вы согласитесь, что это не есть главное же¬ 
ланіе русскаго народа, что идеалъ честнаго и разумнаго существова¬ 
нія есть скорѣе нѣмецкій, нежели русскій идеалъ. 

Обыкновенно народъ, желая похвалить свою національность, въ 
самой этой похвалѣ выражаетъ свой національный идеалъ, то, что 
для него лучше всего, чего онъ болѣе всего желаетъ. Такъ французъ 
говоритъ о прекрасной Франціи и о французской славѣ (Іа ѣеііе 
Ггансе, Іа §1оіге ёи нош ігапдаіз); англичанинъ съ любовью гово¬ 
ритъ: старая Англія (оМ Еп^іанё); нѣмецъ поднимается выше и, 
придавая этическій характеръ своему національному идеалу, съ гор¬ 
достью говорить: Не ёеиі$ске Тгеие. Что же въ подобныхъ слу¬ 
чаяхъ говоритъ русскій народъ, чѣмъ онъ хвалитъ Россію? Назы¬ 
ваетъ ли онъ ее прекрасной или старой, говоритъ ли о русской 
славѣ 11 или о русской честности и вѣрности? Вы знаете, что ни¬ 
чего такого онъ не говоритъ, и, желая выразить свои лучшія чув¬ 
ства въ родинѣ, говоритъ только о девятой Руси». Вотъ идеалъ: 
и не либеральный, не политическій, не эстетическій, даже не фор¬ 
мально-эстетическій, а идеалъ нравственпо-религіозный. 

Но эта «святость», которая составляетъ особенность нашего на¬ 
роднаго идеала, не есть только отрѣшеніе отъ міра и жизнь въ Боіѣ: 
святость въ этомъ смыслѣ, святость исключительно аскетическая, 
свойственна всему Востоку, въ особенности же Индіи, — это есть 
индійскій, а не русскій народный идеалъ. Россія, по народному ха¬ 
рактеру имѣя много сходства съ Индіей, рѣзко отличается отъ нея 
своимъ живымъ практическимъ и историческимъ смысломъ. Этотъ 
практическій смыслъ яспо выразился въ прошедшей нашей исторіи, 
какъ это и вы прекрасно показали, въ созданіи и постоянномъ охра¬ 
неніи русскаго государства, единой верховной власти, избавлявшей 
насъ отъ хаоса и самоуничтоженія. Соотвѣтственно этому практи¬ 
ческому и историческому смыслу русскаго народа и въ своемъ выс¬ 
шемъ идеалѣ сверхъ аскетической святости онъ полагаетъ и дѣятель¬ 
ную святость. Святая Русь требуетъ святого дѣла. Покажите же 
мнѣ теперь, что соединеніе церквей, духовное примиреніе Востока и 
Запада въ богочеловѣческомъ единствѣ вселенской церкви, что это не 
есть святое дѣло, что это не есть именно то дѣйствительное слово, 


11 „Слава русскаго имени” — иногда встрѣчается въ газетахъ, 
но это есть переводъ съ французскаго. 



56 


В. С. Соловьевъ. 


которое Россія должна сказать міру? Да никакое другое и невоз 
можно. Это слово Россіи, котораго и вы ждете, не можетъ быть ка¬ 
кимъ-нибудь новымъ откровеніемъ, новой истиной: по крайней мѣрѣ, 
мы съ вами, какъ христіане, не можемъ допустить новаго открове¬ 
нія, новой истины послѣ христіанства. Это новое слово можетъ 
быть только полнѣйшимъ выраженіемъ, исполненіемъ и совершеніемъ 
христіанства. Но какое же совершеніе христіанства возможно при 
братоубійственной розни двухъ главныхъ его частей? Итакъ, но- 
ное слово Россіи есть прежде всего слово религіознаго примиренія 
между Востокомъ и Западомъ. Оригинально ли, самобытно ди это 
слово — это вопросъ праздный: если у русскаго народа есть само¬ 
бытныя силы, то онъ сумѣетъ сказать это слово по-своему, но ска¬ 
зать его онъ долженъ, если хочетъ повиноваться волѣ Божіей, если 
хочетъ не лживо говорить про «святую Русь». Ибо это слово со¬ 
единенія есть слово святое и божественное, оно одно можетъ дать 
намъ и истинную славу — славу сыновъ Божіихъ: «блаженны ми¬ 
ротворцы, яко тіи сынове Божіи нарекутся». 

И почему же это слово такъ возмущаетъ васъ? Не потому ли, 
что вмѣсто религіознаго обьерненія вамъ представляется облаты- 
неніе русской церкви, какъ будто дѣло идетъ о какой-то внѣшней 
механической уніи. Но вѣрите же вы въ духовныя силы Востока и 
Россіи, тѣ силы, которыя такъ явно проявились въ русской исторіи? 
Я эти силы признаю, а потому и жду ихъ новаго проявленія. И въ 
соединеніи церквей я вижу не умерщвленіе русской церкви, а ея ожи¬ 
вленіе, небывалое возвышеніе нашей духовной власти, украшеніе на¬ 
шей церковной жизни, освященіе и одухотвореніе жизни граждан¬ 
ской и народной — явное обнаруженіе святой Руси. И для того, 
чтобы это совершилось, необходимо самоотреченіе не въ грубомъ фи¬ 
зическомъ смыслъ, не самоубійство, а самоотрѳченіе въ смыслѣ чисто¬ 
нравственномъ, т. е. приложеніе къ дѣлу тѣхъ лучшихъ свойствъ 
русской народности, на которыя и вы указываете: — истинной ре¬ 
лигіозности, братолюбія, широты взгляда, вѣротерпимости, свободы 
отъ всякой исключительности и прежде всего — духовнаго смиренія. 

Въ оромъ мѣстѣ вашей послѣрей статьи вы замѣчаете, что 
о духовномъ смиреніи русскаго народа слыхалъ кое-что и г. Соловьевъ. 
Да, я дѣйствительно слыхалъ о духовномъ смиреніи русскаго народа 
и не только слыхалъ, но и повѣрилъ ему, и не только повѣрилъ, но 
и опираюсь на него въ своихъ взглядахъ на церковный вопросъ. Вы, 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ I. 


57 


конечно, болѣе моего слыхали о русскомъ смиреніи, но я очень хо¬ 
тѣлъ бы знать, какъ вы связываете съ этимъ духовнымъ смиреніемъ 
тѣ задачи усиленнаго націонализма, тѣ возбужденія народнаго само¬ 
любія, которыя вы намъ предлагаете. Пока вы этого не покажете, 
я, къ сожалѣнію, не могу ни принять, ни даже понять и того со¬ 
вѣта, съ которымъ вы обращаетесь ко мнѣ въ заключеніе: не отдѣ¬ 
лять себя отъ народа, возсоединиться съ русскимъ народнымъ духомъ. 
Я не знаю, чтб вы подъ этимъ разумѣете, про какой духъ вы гово¬ 
рите. Тотъ ли это духъ, который ворлъ нашихъ предковъ за истин¬ 
ной вѣрой въ Византію, за государственнымъ началомъ къ варягамъ, 
за просвѣщеніемъ къ нѣмцамъ, духъ, который всегда внушалъ имъ 
искать не своего, а хорошаго? 

Если вы его разумѣете, то покажите же, что соединеніе церквей 
есть нехорошее дѣло. Нѣтъ, вы сами называете его похвальнымъ. 
Я же твердо знаю, что это есть истинное святое дѣло и что посиль¬ 
ное служеніе этому святому дѣлу не можетъ отдѣлить меня отъ 
святой Руси. 



IV. 

Славянскій вопросъ. 

1884 . 

I. 

Нельзя считать простою случайностью, что національное напра¬ 
вленіе въ нашей литературѣ и общественной жизни получило назва¬ 
ніе не русскаго или руссофпльскаго, даже не восточнаго, а славя¬ 
нофильскаго. Напрасно нѣкоторые писатели этого направленія про¬ 
тестовали противъ такого названія и предлагали другія: всемірно- 
историческія задачи Россіи тѣснѣйшимъ образомъ связаны съ славян¬ 
ствомъ, и русское направленіе должно быть славянофильскимъ — не 
въ смыслѣ племенныхъ симпатій только, но еще въ иномъ, болѣе 
широкомъ и важномъ смыслѣ. 

Хотя нашему національному пробужденію (въ тридцатыхъ и 
сороковыхъ годахъ) уже предшествовало подобное же національное 
движеніе у нѣмцевъ, итальянцевъ, грековъ, но мы имѣли предъ ними 
одно важное преимущество. Имъ приходилось прежде всего хлопо¬ 
тать о внѣшней самостоятельности и ернствѣ своего народа; они 
должны были отстаивать эту самостоятельность и единство въ по¬ 
стоянной политической борьбѣ. Намъ это было вовсе не нужно: по¬ 
литическая самостоятельность и единство Россіи были давно обезпе¬ 
чены создателями русскаго государства, собирателями русской земли 
отъ Ивана Калиты и Дмитрія Донского до Петра Великаго и Екате¬ 
рины П. Бороться за національное существованіе намъ, слава Богу, 
не приходится. Другія задачи, которыя еще могутъ представляться 
нашему націонализму, напримѣръ — поддержка русскаго элемента 
на окраинахъ, сохраненіе бытовыхъ особенностей русской жизни и 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ I. 


59 


т. п., имѣютъ безспорно лишь второстепенное значеніе: не или 
исчерпываются историческія судьбы Россіи. И наши славянофилы, 
занимаясь болѣе пли менѣе этими второстепенными вопросами, не 
ставили ихъ на первый планъ. Вообще хотя славянофильство посто¬ 
янно подпадало увлеченіямъ націонализма, но поглощено ими не было. 
Не имѣя надобности бороться за самостоятельность Россіи, какъ по¬ 
литическаго тѣла, лучшія силы нашего національнаго направленія 
могли сосредоточиться на высшихъ духовныхъ задачахъ Россіи — на 
томъ новомъ словѣ, которое Россія несетъ міру, на томъ великомъ 
всемірномъ дѣлѣ, которое она должна совершить. Ихъ вѣра въ это 
особое призваніе Россіи была тѣсно связана съ другимъ ихъ убѣжде¬ 
ніемъ, что Европа, представляемая романскимъ и германскимъ пле¬ 
менемъ, отживаетъ свой вѣкъ, сказала свое послѣднее слово, сдѣлала 
свое дѣло, и что теперь судьбы міра должны перейти къ славянству, 
съ Россіей во главѣ. Славянофилы такъ рѣшительно выдѣляли Рос¬ 
сію изъ общаго строя европейской культуры, такъ горячо настаивали 
на особомъ призваніи Россіи только потому, что опи были, съ дру¬ 
гой стороны, увѣрены если не въ наступившемъ, то во всякомъ слу¬ 
чаѣ въ неминуемомъ «гніеніи» Запада. Ибо если Западъ не подле- 
и#тъ неизбѣжному разложенію, если европейскіе народы еще не ска¬ 
зали своего послѣдняго слова, еще 'продолжаютъ свою историческую 
работу, то на какомъ же основаніи мы должны непремѣнно отдѣ¬ 
ляться отъ нпхъ и противопоставлять себя всей Европѣ, вмѣсто того, 
чтобы чувствовать себя однимъ изъ европейскихъ народовъ? Если 
западная цивилизація не закончила своего развитія, и мы не знаемъ 
ея ‘результатовъ и предѣловъ, то на какомъ основаніи будемъ мы 
отнимать у нея общечеловѣческій, вселенскій характеръ? И въ. та¬ 
комъ случаѣ, войдя уже со временъ Петра Великаго въ среду евро¬ 
пейскихъ народовъ, не должны ли мы прилагать свои народныя силы 
къ общему дѣлу просвѣщенія, соціальной правды и культуры, — 
къ такому дѣлу, въ которомъ солидарно все историческое человѣче¬ 
ство, несмотря на различіе національныхъ особенностей, несмотря на 
столкновенія нарорыхъ интересовъ? Именно такою точкою зрѣнія 
руководятся наши запарики, и прямо осуждать ихъ за это, обвинять 
ихъ въ какой-то оторванности отъ народа, въ отсутствіи національ¬ 
ныхъ и патріотическихъ чувствъ и т. д. — было бы величайшею 
несправедливостью. Если они убѣждены въ безусловномъ достоин¬ 
ствѣ и вселенскомъ значеніи европейской культуры, то ихъ прямая 



60 


В. С. Соловьевъ. 


патріотическая обязанность — стараться о наибольшемъ пріобщеніи 
Россіи къ этой культурѣ. Нельзя осуждать ихъ образа дѣйствія, не 
п оказавши ясно ошибочности ихъ убѣжденія. А это можно сдѣлать 
двоякимъ путемъ: или критически — доказывая ограниченность и 
несостоятельность послѣднихъ выводовъ западной романо-германской 
цивилизаціи, или органически — развивая начала самобытной сла¬ 
вянской культуры. На первомъ, критическомъ, пути потрурлись у 
насъ три замѣчательные писателя, которые такимъ образомъ болѣе 
всѣхъ другихъ сдѣлали для теоретическаго, наукообразнаго обоснова¬ 
нія славянофильскихъ взглядовъ, хотя этихъ писателей обыкновенно 
и не причисляютъ къ представителямъ собственно славянофильской 
школы. Я разумѣю Н. Я. Данилевскаго («Россія и Европа»), Н. Н. 
Страхова («Борьба съ Западомъ») и К. Н. Леонтьева («Визан¬ 
тизмъ и славянство»). Эти три писателя, каждый по-своему и съ 
разныхъ сторонъ, указали на все существенное, что подтверждаетъ 
славянофильскій тезисъ о неизбѣжномъ разложеніи Запада. Ясно 
однако, что рѣшительныхъ результатовъ въ пользу славянофильства 
нельзя еще достигнуть этимъ критическимъ путемъ. Тезисъ о раз¬ 
ложеніи Запада (если и принять его доказаннымъ), конечно, былъ 
бы достаточенъ для того, чтобы подорвать западничество, но далеко 
не достаточенъ, чтобы утвердить славянофильство. Если европей¬ 
скому міру предстоитъ разложеніе и гибель, то гдѣ ручательство, 
что мы не погибнемъ вмѣстѣ съ нимъ? Если, видя крушеніе ро¬ 
мано-германскаго міра, мы вѣримъ въ спасеніе и великую будущность 
міра славянскаго, то для оправданія этой вѣры мы должны показать 
тѣ спасительныя и животворныя начала, которыхъ лишенъ Западъ 
и которыя находятся у насъ. Уже первые славянофилы, вѣрные ре¬ 
лигіозному характеру русскаго народа, находили наше жизненное на¬ 
чало въ религіозной области — въ православной церкви, съ брато¬ 
любивою сущностью православія связывали они и весь строй народ¬ 
ной жизни, основанный не на борьбѣ, а на общинной солидарности, 
обезпеченный не формальными гарантіями, а взаимнымъ довѣріемъ. 

Признавши православіе вселенской церкви за высшее начало 
нашей жизни, славянофилы положили истинное основаніе нашему на¬ 
ціональному сознанію. Но, становясь на религіозную почву, славя¬ 
нофильство необходимо должно взглянуть и на Западъ съ религіоз¬ 
ной точки зрѣнія. Если жизнь народовъ опредѣляется религіей, если 
судьбы Россіи и славянства зависятъ отъ православной церкви, то 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ I. 


61 


такое же значеніе для міра запараго должно быть приписано церкви 
католической. Противоположность рухъ міровъ — романо-герман¬ 
скаго и славянскаго — должна быть возведена къ исконной проти¬ 
воположности ихъ духовныхъ началъ — восточнаго православія и 
западнаго католичества, какъ это и было указано еще первыми сла¬ 
вянофилами. Но при этомъ представляется слѣдующее важное со¬ 
ображеніе. Тѣ признаки исторической смерти и наступающаго раз¬ 
ложенія, которые указываются славянофилами въ западной цивили¬ 
заціи, никакъ не принадаежатъ католической культурѣ, той куль¬ 
турѣ, которая основана Григоріемъ ѴП и Людовикомъ IX, Дантомъ 
и Рафаэлемъ, Альбертомъ Великимъ и Ѳомой Аквинскимъ, Колумбомъ, 
Гутенбергомъ и Коперникомъ. Та Европа, которая «гніетъ», есть 
Европа анти-христіанская, въ частности анти-католическая. Правда, 
говорятъ иногда, что анти-хриетіанское риженіѳ на Западѣ порождено 
самимъ католичествомъ, или по крайней мѣрѣ, что католичество ви¬ 
новно въ этомъ разлагающемъ движеніи. Кто же, однако, рѣшится 
утверждать, что отъ міросозерцанія Данта Алигіери лежитъ прямой 
путь къ міросозерцанію Бюхнера, что св. Францискъ д’Ассизи есть 
отдаленный предшественникъ Ласеаля и что духъ Элоизы или Жанны 
д’Аркъ почилъ на Луизѣ Мишель! Если обвиненіе католичества за 
современное анти-христіанство освободитъ отъ явныхъ натяжекъ, то 
оно можетъ имѣть лишь тотъ смыслъ, что историческая дѣятель¬ 
ность западной церкви не соотвѣтствовала полнотѣ христіанской 
истины, не могла вполнѣ переродить жизнь католическихъ народовъ 
въ христіанскомъ духѣ и такимъ образомъ дала возможность обна¬ 
ружиться въ этой жизни анти-христіанскому началу. Неизбѣжно 
признать этотъ фактъ, но трудно намъ признавать за собой право на 
его осужденіе. Нельзя сказать, что внѣшняя дѣятельность церков¬ 
ныхъ людей на Востокѣ совершенно соотвѣтствовала полнотѣ христі¬ 
анской истины, что эта истина вполнѣ воплощена въ жизни пра¬ 
вославныхъ народовъ, что анти-христіанское движеніе не обнаружи¬ 
вается и у насъ. Практическое воздѣйствіе христіанскаго начала на 
жизнь государствъ и народовъ нельзя признать достаточнымъ и на 
Востокѣ, также какъ и на Западѣ; ни тамъ, ни здѣсь жизненная за¬ 
дача христіанства не была успѣшно исполнена, и для объясненія этого 
общаго неуспѣха необходимо указать его общую причину. 

Мы знаемъ, что когда видимая церковь не была расколота на 
двѣ половины, истина христіанская укрѣплялась и торжествовала. 



62 


В. С. Соловьевъ. 


Совокупными усиліями Востока и Запада ересь была побѣждена, пра¬ 
вославіе утверждено, догматъ опредѣленъ, и вѣра христіанская рас¬ 
пространена отъ Абиссиніи до Скандинавіи и отъ Ирландіи до Россіи 
и Персіи. Это возрастаніе христіанства останавливается съ раздѣ¬ 
леніемъ церквей въ XI вѣкѣ, а съ отдѣленіемъ протестантовъ 
въ XVI вѣкѣ начинаются постоянные успѣхи алти-христіанекаго 
направленія въ жизни и мысли европейскихъ народовъ. Это явное, 
видимое въ современной Европѣ, торжество анти-христіанскаго на¬ 
чала было только слѣдствіемъ его прежняго тайнаго торжества въ 
раздѣленіи церквей и въ отдѣленіи протестантства отъ церкви. 
Важно здѣсь не столько матеріальное распаденіе христіанскаго міра 
па три части, сколько нарушеніе внутренняго единства между тремя 
главными образующими и правящими началами христіанскаго чело¬ 
вѣчества. 


II. 

Христіанское человѣчество въ своихъ зиждительныхъ началахъ 
носитъ образъ и подобіе Христово. Этотъ образъ и подобіе проявля¬ 
ется во веемъ существѣ христіанства, во всѣхъ сторонахъ его су¬ 
ществованія. Но здѣсь мы имѣемъ въ виду только одну дѣятельную 
или практическую сторону. Мы не будемъ говоритъ ни о вѣчной 
истинѣ, пи о таинственной жизни Христовой, а только о пут къ этой 
истинѣ и жизни. Христосъ, какъ путь къ истинной жизни, является 
въ троякомъ значеніи или въ трехъ достоинствахъ, которыя издавна 
различались церковью: достоинство царя, достоинство первосвящен¬ 
ника и достоинство пророка (не въ смыслѣ прорицателя, а въ смыслѣ 
свободнаго вдохновеппаго проповѣдника). Какъ единородный отъ 
Отца, какъ получившій отъ Него всякую власть и всякій судъ на 
небѣ и па землѣ, Христосъ есть Царь. Опъ есть вмѣстѣ съ тѣмъ 
Первосвящеппикъ, вземляй на себя грѣхи міра, Котораго Отецъ освя¬ 
тилъ и послалъ для совершенія искупительиой жертвы. Наконецъ, 
какъ исполпешшй Духа Святаго, какъ носитель и начинатель новой 
свободпой жизни, Онъ есть совершенный Пророкъ. Эти три достоин¬ 
ства Христа безсознательно засвидѣтельствованы Его врагами и па¬ 
лачами. 

Первосвящеппикъ ветхозавѣтный засвидѣтельствовалъ достоин¬ 
ство Христа, какъ истпппаго повозавѣтпаго первосвященника, уми¬ 
рающаго за людей своихъ, какъ добраго пастыря, полагающаго душу 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ I. 63 

за овецъ. «Единъ же нѣкто отъ нихъ Каіафа, архіерей сый лѣту 
тому, речѳ имъ: вы пе вѣете ничесоже; ни помышляете, яко уне есть 
намъ, да единъ человѣкъ умретъ за люди, а не весь языкъ погиб¬ 
нетъ. Сего же о себѣ не рече, но архіерей сый лѣту тому, пророче, 
яко хотяшѳ Іисусъ умрети за люди; и не токмо за люди, но да и чада 
Божія расточепая соберетъ воедино» (Ев. Іоанна П, 49—52). 

Отъ законаго первосвященника первосвященникъ благодати по¬ 
лучилъ первое признаніе. И царемъ Его призналъ законный пред¬ 
ставитель царской власти — намѣстникъ римскаго императора и еще 
болѣе явно и торжественно засвидѣтельствовалъ это признаніе. «Наг 
писа же и тітла Шлагъ, и положи на крестѣ: бѣ же написано: Іисусъ 
Назорянинъ Царь Іудейскій. Сего же тітла мнози чтоша отъ іудей, 
яко близъ бѣ мѣсто града, вдѣже пропяша Іисуса; и бѣ написано 
еврейски, іречески, римски. Глаголаху убо Шлату архіерее іудей- 
стіи: не пиши царь іудейскій; но яко само рече: царь еемь іудей¬ 
скій. Отвѣща Пілатъ: еже писалъ, пасахъ» (Ев. Іоанна XIX. 19—22). 
Наконецъ пророческор достоинство Христа, Его свободно-твор¬ 
ческое служеніе дѣлу Божію засвидѣтельствовано враждебной Ему 
толпой, издѣвавшейся падь распятымъ: «Мимоходящіи же хуляху 
Его, покивающѳ главами своими, и глаголющѳ: разоряй церковь и 
тремя денми созидаяй, спасися Самъ» (Ев. Матѳея ХХѴП, 39, 40). 

Дѣло всемірнаго спасенія, которому Христосъ положилъ начало 
искупительнымъ подвигомъ, еще продолжается въ мірѣ: еще не всѣ 
призванные усвоили себѣ искупительную жертву Вѣчнаго Первосвя¬ 
щенника, еще не всѣ покорилпсь власти верховнаго Царя, еще не 
всѣ услышали голосъ Пророка Божія. А потому продолжается и пер- 
восвященпическое, и царское, и пророческое служеніе Хрпстово. Но 
въ видимой церкви Христосъ пе дѣйствуетъ непосредственно: Онъ 
избираетъ человѣческія орудія для своего богочеловѣческаго дѣйствія. 
Онъ самъ есть единый первоначальный и подлинный первосвящен¬ 
никъ, царь и пророкъ, но для видимаго постояннаго руководства хри¬ 
стіанскаго міра Онъ освящаетъ духовную власть человѣческую, бла- 
гославляетъ и царскую власть въ человѣчествѣ, возбуждаетъ и сво¬ 
бодное проповѣдничество въ людяхъ своихъ. И всегда, въ каждый 
момептъ существованія христіанства, долженъ быть въ Немъ впр- 
мый первосвящешшкъ Божій, долженъ быть и царь христіанскій, и 
не должно оскудѣвать свободное вѣяніе Духа Божія, возригающее 
пророковъ отъ среды народа. 



64 


В. С. Соловьевъ. 


Согласіемъ этихъ трехъ служеній: первосвященническаго, цар¬ 
скаго и пророческаго, держится единство видимой церкви, ея правиль¬ 
ная жизнь и развитіе. Согласіе этихъ трехъ служеній въ человѣче¬ 
ствѣ есть подобіе ихъ совершеннаго единства во Христѣ: въ Немъ 
они совпадаютъ какъ въ средоточіи, — у насъ должны быть соединены 
какъ на окружности. Когда первосвященникъ, царь и свободный дѣя¬ 
тель, согласны между собою, тогда они могутъ собирательно совершать 
такое же служеніе, какое Христосъ совершилъ единично, тоща они 
дѣйствительно представляютъ собою всю церковь и могутъ возводить 
ее къ полнотѣ возраста Христова. 

Полное согласіе этихъ трехъ служеній всегда признавалось же¬ 
ланнымъ и необхормымъ какъ на Востокѣ, такъ и на Западѣ. Хри¬ 
стіанскій міръ никогда не отказывался въ принципѣ отъ своего ерн- 
ства, не раздѣлялъ Христа. Но на дѣлѣ, фактически это раздѣле¬ 
ніе совершилось. Сначала явилось соперничество между первосвя¬ 
щенническою и царскою властью. Христіанскій Востокъ избралъ царя 
носителемъ .единовластія, представителемъ единства, верховнымъ вен 
ждемъ и управителемъ своей жизни; христіанскій Западъ сосредо¬ 
точился вокругъ первосвященника. Ограниченность и грѣховность 
человѣческая враждебно противопоставила ругъ другу эти ра на¬ 
чала, которыя въ правдѣ богочеловѣческой должны восполнять другъ 
друга. Явилось раздѣленіе между царскимъ Востокомъ и первосвя- 
щенническимъ Западомъ, но и въ самомъ западномъ мірѣ царская 
власть не надолго примирилась съ своимъ подчиненнымъ положеніемъ 
и скоро возстала противъ первосвященническаго ерновластія. Без¬ 
законная вражда между этими двумя образующими началами христіан¬ 
скаго міра дала мѣсто ешр болѣе беззаконному проявленію третьяго 
начала — свободной проповѣди или пророчества. Это начало, не столь 
опредѣленное по существу своему, способно идти гораздо дальше въ 
своихъ злоупотребленіяхъ, нежели ра первыя начала. И въ самомъ 
дѣлѣ, протестантскій міръ представляетъ намъ бѣдственную картину 
мнимой духовной свободы, доходящей до освобожденія отъ всякаго 
единства, отъ всякой истины и святыни. Царскій Востокъ и папскій 
Западъ, несмотря на свое раздѣленіе, сохраняютъ святыню церкви 
и идеалъ вселенскаго единства; но осуществить это единство, устроить 
и управить христіанскій міръ, покоривъ его правдѣ Божіей, они до¬ 
селѣ не могутъ. И вотъ мы видимъ христіанскій міръ, раздробленный 
на множество враждующихъ между собою элементовъ, преданный 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ I. 


65 


усобицѣ и безначалію, видимъ передовыхъ людей Европы, проповѣ¬ 
дующихъ пессимизмъ и отчаяніе, приглашающихъ человѣчество къ 
колективному самоубійству. 

с Западъ, романо-германская Европа гніетъ, — говорили славя¬ 
нофилы. — Но Европа должна сойти съ исторической сцены и усту¬ 
пить мѣсто славянскому міру. Въ славянствѣ опасеніе.» 

Но какая же Европа гніетъ — христіанская или анти-христіан- 
ская? Положительныя начала христіанства еще не истреблены въ 
Европѣ; носительница этихъ началъ, католическая церковь, утратила 
только свое внѣшнее значеніе и преобладаніе, но нисколько не раз¬ 
лагается, а, напротивъ, объединяется и сосредоточивается въ себѣ. 
Славянофилы справедливо видѣли въ католичествѣ внутреннюю силу 
или душу западной жизни; если эта душа не совсѣмъ оставила свое 
тѣло, а только утратила полноту своего дѣйствія въ немъ, то значитъ 
современное состояніе Европы не есть общее посмертное разложеніе, 
а только частный болѣзненный процессъ. Этотъ белѣзненный про¬ 
цессъ можетъ окончиться смертью, если дѣйствіе жизненнаго начала 
ослабѣетъ еще болѣе и совсѣмъ исчезнетъ, но онъ можетъ окончиться 
и выздоровленіемъ, если недостаточно сильное дѣйствіе жизненнаго 
начала будетъ восполнено и усиленно; и если оно можетъ быть воспол¬ 
нено и усилено со стороны нашего славянскаго міра, то въ этомъ, ко¬ 
нечно, и состоитъ наше настояще призваніе. 

Держась славянофильскаго вѣрованія въ особое призваніе и ве¬ 
ликую будущность славянства, не слѣдуетъ ли дать этой вѣрѣ болѣе 
ясное, а главное болѣе человѣколюбивое и христіанское выраженіе, не¬ 
жели то, которое высказывается въ ученіи о гніеніи Запада? Лучше 
полагать призваніе славянства не въ томъ, чтобы смѣнить Европу 
на историч;еской сценѣ, а въ томъ, чтобы исцѣлить ее и воздвиг¬ 
нуть къ новой, болѣе полной жизни. Если романо-германскіе народы 
разлагаются и гибнутъ по мѣрѣ ослабленія- въ нихъ положительнаго 
христіанскаго начала, то слфянство должно усилить это положи¬ 
тельное христіанское началоГеще сохраняющееся на Западѣ въ като¬ 
лической церкви. 


Ш. 

Романо-германскій міръ пораженъ тяжкимъ недугомъ, въ нѣко¬ 
торыхъ частяхъ его замѣтны признаки разложенія — что же изъ 
этого слѣдуетъ? Если мы здоровы, то мы обязаны помочь больному 

В. С. Соловьевъ. V. 5 



66 


В. С. Соловьевъ. 


ближнему, а не удаляться отъ него. А если и сами мы нездоровы? Въ 
сущности и мы, и Европа страдаемъ отъ одного общаго недуга: отъ 
дезорганизаціи общественныхъ силъ, и причина этому общая — не¬ 
правильное отношеніе другъ къ другу двухъ главныхъ образующихъ 
началъ христіанства, неправильность, обусловленная раздѣленіемъ 
церквей и парализующая дѣйствіе обоихъ началъ. И если раздѣле¬ 
ніе церквей есть причина нашего общаго недуга, то соединеніе ихъ 
будетъ началомъ всеобщаго исцѣленія. 

И это прежде всего нужно для насъ самихъ. Единеніе между 
нами и жизненнымъ началомъ Запада будетъ, вмѣстѣ съ тѣмъ, объ¬ 
единеніемъ самого славянства. Когда говорятъ о всеславянствѣ, о сла¬ 
вянскомъ культурно-историческомъ типѣ, то не обращаютъ достаточ¬ 
наго вниманія на то, что все славянство раздѣлено пополамъ, что 
есть два славянскіе типа, двѣ славянскія культуры. Эти два славян¬ 
ства различаются не этнографическими только особенностями, а глав¬ 
ное своими духовными началами: славянство западное образовалось 
подъ духовнымъ воздѣйствіемъ Рима, славянство восточное — подъ 
духовнымъ воздѣйствіемъ Византіи. Эта двойственность и состав¬ 
ляетъ сущность славянскаго вопроса. Жизненный вопросъ для славян¬ 
скихъ народностей не въ томъ, какъ имъ освободиться отъ иноплемеп- 
никовъ: большая часть этого дѣла уже сдѣлана, и довершеніе осталь¬ 
ного есть лишь вопросъ времени; жизненный же вопросъ для славян¬ 
ства гораздо труднѣе и значительнѣе: какъ и чѣмъ соединить два раз¬ 
розненные міра — греко-славянскій и латино-славянскій? Просто, само 
собою, это соединеніе совершиться не мож,етъ: не говоря уже о поля¬ 
кахъ, и остальные запарые славяне, чехи, хорваты, словенцы, не 
обнаруживаютъ никакой готовности оторваться отъ католической Ев¬ 
ропы и войти въ составъ греко-восточнаго царства. Внѣшнее объеди¬ 
неніе восточнаго и западнаго славянства, также какъ и объединеніе 
всего восточнаго и западнаго міра, возможно и желательно только пу¬ 
темъ внутренняго соединенія тѣхъ образующихъ началъ восточпаго и 
запараго христіанства, которыя исторически раздѣлились между со¬ 
бою, но по истинному смыслу христіанства должны не исключать, а 
восполнять другъ друга. 

Западные славяне — католики и хотятъ всегда оставаться като¬ 
ликами. Восточные славяне, съ Россіей во главѣ, — православные и 
всегда останутся православными. Ни тѣ не откажутся отъ католи¬ 
чества, ни мы не откажемся отъ православія. Ясно значитъ, что 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ I. 


67 


духовное единеніе восточныхъ и западныхъ славянъ (также какъ и 
вселенское единеніе) возможно только въ томъ случаѣ, если право¬ 
славіе и католичество не будутъ исключать другъ друга, если можно 
будетъ, оставаясь православнымъ, быть, вмѣстѣ съ тѣмъ, католикомъ, 
и оставаясь католикомъ — быть православнымъ. И это никакъ не 
противорѣчитъ существу дѣла. Западная церковь никогда не отре¬ 
калась отъ православія, и восточная церковь никогда не отказыва¬ 
лась отъ каѳоличности. Отличительныя особенности этихъ церквей, 
заостренныя племеннымъ антагонизмомъ, враждебно обращены другъ 
противъ друга, но нѣкогда онѣ мирно совмѣщались и еще должны 
совмѣститься въ полнотѣ вселенской церкви. 

Крѣпче всего антагонизмъ восточнаго и западнаго христіанства 
укоренился на почвѣ церковно-политической. Главный упрекъ, кото¬ 
рый дѣлаютъ намъ католики, это нашъ цезаро-патзжъ; главный 
упрекъ, который мы имъ дѣлаемъ, — это ихъ папо-цезаризмъ. Ка¬ 
толики упрекаютъ грековъ и насъ за то, что будто бы тѣ дѣлали, а 
мы до сихъ поръ дѣлаемъ императора — главой церкви. Мы ихъ 
упрекаемъ за то, что они не только сдѣлали папу свѣтскимъ госу¬ 
даремъ, но хотѣли бы и всѣхъ остальныхъ государей подчинить ему, 
сдѣлать его главою государства вообще. Но къ кому и чему собственно 
относятся эти обоюдныя обвиненія? Въ какомъ догматѣ католической 
церкви установлены государственныя права папы, въ какомъ опре¬ 
дѣленіи ех саіЬебга папа объявленъ главою христіанскаго государ¬ 
ства? Такихъ догматовъ и опредѣленій не существуетъ. Съ другой 
стороны, и главенство царя надъ церковью никакъ не есть догмата 
православія. Значитъ, ни католическая церковь не повинна въ папо¬ 
цезаризмѣ, ни православная не повинна въ цезаро-папизмѣ. Еели 
же церковно-политическіе принципы Востока и Запада освободить отъ 
историческихъ злоупотребленій, которыя нельзя отрицать, но за ко¬ 
торыя не должно держаться, такъ какъ они не имѣютъ никакой выс¬ 
шей санкціи, то и окажется, что нашъ цезаро-папизмъ сводится къ 
истинной и многозначительной идеѣ христіанскаго царя, какъ особой 
самостоятельной власти и особаго служенія въ церкви, — и точно 
также западный папо-цезаризмъ сводится къ истинной и многозначи¬ 
тельной идеѣ верховнаго первосвященника, который, пользуясь выс¬ 
шимъ духовнымъ авторитетомъ во всемъ христіанскомъ мірѣ, является 
съ такимъ авторитетомъ и предъ христіанскимъ государствомъ, хотя 
и не имѣетъ надъ нимъ никакой прямой власти въ государственныхъ 

5* 



68 


В. С. Соловьевъ. 


дѣлахъ. Духовный авторитетъ первосвященника и государственная 
власть христіанскаго даря не могутъ нротиворѣчить другъ другу, ис¬ 
ключать другъ друга. Эти ра начала исключаютъ другъ руга лишь 
своими злоупотребленіями, но первое и коренное злоупотребленіе есть 
именно ихъ рознь, ихъ враждебное противостановленіе. 

Такъ какъ высшая духовная и высшая свѣтская власть по су¬ 
ществу своему разнородны и имѣютъ свои особыя области, то ихъ 
совмѣстное существованіе нисколько не нарушаетъ ихъ самостоятель¬ 
ности и не образуетъ двоевластія. Для столкновенія и противобор¬ 
ства этихъ двухъ властей нѣтъ никакого принципіальнаго законнаго 
основанія. Точно также нѣтъ никакого принципіальнаго и справед¬ 
ливаго основанія для антагонизма между папскимъ единовластіемъ 
и соборнымъ началомъ восточной церкви. Для христіанства суще¬ 
ственна идея первосвященника, необходимо бытіе въ церкви архіе¬ 
рея, непрерывнымъ преемствомъ связаннаго съ апостолами и Христомъ, 
единымъ вѣчнымъ первосвященникомъ. Эта идея первосвященника 
на Западѣ представлялась преимущественно единолично, сосредото¬ 
чиваясь въ лицѣ верховнаго первосвященника, папы. На Востокѣ та 
же самая идея являлась преимущественно собирательно — въ соборѣ 
епископовъ. Это есть различіе и контрастъ, но не противорѣчіе. Вос¬ 
точное христіанство, сосредоточивъ свое единство въ лицѣ христіан¬ 
скаго царя и его единовластію предоставивъ внѣшнее представитель¬ 
ство церкви, признавъ императора «наружнымъ архіереемъ», какъ 
называлъ себя Константинъ Великій, внутреннія дѣла церкви рѣ¬ 
шало обыкновенно чрезъ соборъ епископовъ. Это, однако, вовсе не 
значитъ, чтобы православная церковь принимала самую форму со¬ 
борности за непремѣнное ручательство истины, или чтобы она при¬ 
знавала соборъ епископовъ за единственно законный и совершенный 
образъ церковнаго правленія. Мы вѣримъ въ семь вселенскихъ со¬ 
боровъ, потому что они опредѣлили истинный православный догматъ. 
Эти соборы и на томъ же основаніи почитаются и въ западной 
церкви. Вѣрить же въ соборъ вообще или въ «соборное начало» ни¬ 
кто не обязанъ. Да такая вѣра и не можетъ имѣть для себя осно¬ 
ванія. Соборное начало само по себѣ есть начало человѣческое и какъ 
все человѣческое можетъ быть обращено и въ хорошую и въ худую 
сторону. Рядомъ съ истинными православными соборами были со¬ 
боры ложные, еретическіе, и орнъ изъ нихъ, имѣвшій при томъ всѣ 
наружные признаки вселенскаго собора, остался въ церковной исто-' 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ I. 


69 


ріи съ прозваніемъ разбойничьяго собора. Ясно такимъ образомъ, 
что соборность не ручается за истинность, а слѣдовательно не мо¬ 
жетъ быть предметомъ вѣры. Если въ славянскомъ чтеніи сѵм¬ 
вола вѣры церковь признается соборною, то это, какъ извѣстно, есть 
лишь архаическій переводъ греческаго слова хадокш') и слѣдова¬ 
тельно означаетъ церковь, собранную отовсюду, церковь всеобщую, а 
никакъ не церковь, управляемую соборомъ епископовъ: ря выраже¬ 
нія этого псслѣряго смысла по-гречески должно было бы стоять 
не ха'д'олш], а аѵѵобт). Опираться на иное истолкованіе славянскаго 
перевода, какъ на аргументъ въ пользу собраннаго начала ря всей 
церкви, было бы очень неправильно и въ особенности неудобно относи¬ 
тельно православныхъ грековъ, которые въ сѵмволѣ ничего не чи¬ 
таютъ о соборномъ началѣ и весьма охотно сосредоточили бы упра¬ 
вленіе всею церковью въ рукахъ вселенскаго патріарха въ Царь¬ 
градѣ. 

Правильная соборность, какъ одна изъ существенныхъ формъ 
церковнаго дѣйствія, не исключаетъ никакого другого начала и ни¬ 
какимъ другимъ началомъ не исключается. Въ этомъ смыслѣ собор¬ 
ность веера признавалась и представителями церковнаго единовла¬ 
стія—римскими папами. Всѣ тѣ вселенскіе соборы, которые почитаются 
на Востокѣ, были признаны и лапами, не исключая и того изъ этихъ 
соборовъ (второго), на которомъ вовсе не было представителей за¬ 
падной церкви. Да и послѣ злополучнаго раздѣленія церквей собор¬ 
ное начало проявлялось на Западѣ даже гораздо сильнѣе, чѣмъ на 
Востокѣ. Не говоря о В|еликомъ множествѣ частныхъ соборовъ во 
всѣхъ странахъ Европы, послѣ раздѣленія церквей было до двѣна¬ 
дцати общихъ соборовъ всей западной церкви, изъ коихъ на рухъ 
(Ліонскомъ и Флорентійскомъ) были представители православнаго Вос¬ 
тока. Папское единовластіе не утверждается въ исключительномъ 
смыслѣ и постановленіями послѣдняго Ватиканскаго собора. Слова 
поп аиіет ех сопзепзи ессіезіае, взятыя въ связи съ своимъ кон¬ 
текстомъ, означаютъ только, что рѣшенія, объявленныя папой ех 
са&ебга, т. ѳ. въ качествѣ учителя всей церкви, могут'ъ имѣть за¬ 
конную силу и безъ формальнаго, согласія епископскаго собора и 
прочихъ вѣрующихъ. Этимъ ограничивается, но не исключается зна- 
чеяіе соборнаго начала въ церкви. Принципъ папскаго ерновластія 
въ западной церкви .не мѣшалъ и не мѣшаетъ папамъ дѣйствовать 
соборно. Находя первообразъ этого единовластія въ первенствующемъ 



70 


В. С. Соловьевъ. 


значеніи апостола Петра, они знаютъ, что вмѣстѣ съ нимъ были дру¬ 
гіе апостолы, былъ соборъ апостольскій. Точно также и восточная 
церковь, находящая въ этомъ апостольскомъ соборѣ первообразъ сво¬ 
его царственнаго строя, не обязана изъ-за этого отвергать особаго 
значенія апостола Петра и его преемниковъ. И дѣйствительно, до 
раздѣленія церквей соборное начало въ церкви восточной не мѣшало 
ей понимать и принимать особый авторитетъ римскаго престола. До¬ 
статочно прочесть сохранившіеся (въ греческомъ подлинникѣ) акты 
третьяго, четвертаго, шестого и седьмого вселенскихъ соборовъ, чтобы 
видѣть, какое вещающееся значеніе ішѣли догматическія посланія 
папъ 12 . Вообще вселенскіе соборы созывались православными импе¬ 
раторами и руководились догматическими указаніями православныхъ 
папъ. Самые лучшіе и важные моменты въ жизни вселенской церкви 
были моментами полнаго согласія и единодушія папы, императора и 
собора. 

Это согласіе, нарушенное злополучнымъ раздѣленіемъ церквей, 
можетъ и должно быть возстановлено. Что должны сдѣлать католики 
для соединенія съ нами — это ихъ дѣло. Съ нашей же стороны для 
соединенія съ ними не нужно отказываться ни отъ чего своего истин¬ 
наго и существеннаго: нужно только отрѣшиться отъ предубѣжденій 
и недоразумѣній, порожденныхъ давней враждой. — Въ области цер¬ 
ковно-политической Востокъ стоитъ за самостоятельную власть хри¬ 
стіанскаго царя и его особое значеніе въ церкви; эта власть и это 
значеніе не отвергаются католичествомъ, и, сохраняя этотъ свой прин¬ 
ципъ, мы можемъ соединиться съ католичествомъ. Въ области соб¬ 
ственно церковной Востокъ стоитъ за соборный элементъ въ церков¬ 
номъ управленіи и въ частности за непреложность догматическихъ 
рѣшеній семи вселенскихъ соборовъ: эти соборы и ихъ рѣшенія вмѣ¬ 
стѣ съ нами признаетъ и католичество, не отрицаетъ оно и собор¬ 
наго элемента вообще, и мы можемъ соединиться съ католичествомъ, 
твердо держась нашего и вселенскаго преданія. Все нами признавае¬ 
мое ста не отрицаютъ. Они стоятъ и строятъ на томъ же самомъ 
церковномъ основаніи, на какомъ и мы, и мы могли осуждать не 
основаніе ихъ, которое есть и наше —- единое святое и истинное 
основаніе церкви, а лишь тѣ постройки, которыя они сдѣлали на 

и Отъ перваго и второго вселенскихъ соборовъ, какъ извѣстно, 
вовсе не осталось актовъ, а отъ пятаго — только въ латинскомъ пе¬ 
реводѣ. 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ I. 


71 


этомъ основаніи. Однако, по. справедливому замѣчанію знаменитаго 
митрополита Филарета, хотя бы эти постройки были изъ тростія и 
соломы, мы осуждать ихъ не имѣемъ права, ибо такой судъ, согласно 
апостольскому ученію, принадлежитъ одному Богу и объявится лишь 
въ концѣ временъ. Особенно же мы, восточные, не имѣемъ права 
на такой судъ; ибо мы хотя и свято хранимъ божественное осно¬ 
ваніе церкви, но вотъ уже девятый вѣкъ ничего на немъ не сози¬ 
даемъ и часто пользуемся трудами этихъ самыхъ порицаемыхъ нами 
зодчихъ. Не мало обвиненій дѣлается католичеству съ нашей сто¬ 
роны. Одни видятъ въ католичествѣ господство раціонализма и ло¬ 
гическаго формализма; другіе, напротивъ — преобладаніе грубаго 
сенсуализма и матеріализма; для орихъ католичество есть возвра¬ 
щеніе къ языческому романизму, для другихъ же оно есть повтореніе 
юдаизма; нѣкоторые, не отрицая христіанскаго характера въ като¬ 
личествѣ, обвиняютъ его только въ ереси (при томъ ори въ одной, 
другіе въ другой), а иные останавливаются и предъ этимъ обвине¬ 
ніемъ, ограничиваясь лишь упрекомъ въ расколѣ. Но уже великое 
множество такихъ обвиненій, несогласныхъ между собою, а иногда и 
прямо исключающихъ другъ друга, въ связи съ этимъ непостоян¬ 
ство въ практическомъ отношеніи греческой церкви къ католиче¬ 
ству — эти колебанія и переходы отъ полной уніи до перекре¬ 
щиванія латинянъ — все это ясно показываетъ, что мы имѣемъ здѣсь 
дѣло съ вопросомъ нерѣшеннымъ, и что наши рѣзкія осужденія ка¬ 
толичества, признаніе его ересью и т. п. суть лишь частныя мнѣнія, 
ни для кого не обязательныя. А между тѣмъ, пока не рѣшенъ этотъ 
великій церковный вопросъ, остается нерѣшеннымъ и вопросъ сла¬ 
вянскій, и нечего намъ думать о единеніи славянъ, о всеславянствѣ 
и его всемірномъ 'призваніи. Какое же возможно единеніе между на¬ 
родами, у которыхъ самыя ихъ духовныя жизненныя начала раздѣ¬ 
лены и враждуютъ между собою? Развѣ недостаточно показалъ вѣ¬ 
ковой опытъ, что духовная рознь сильнѣе кровнаго братства? Утакъ, 
прежде всего подумаемъ о духовномъ соединеніи. 


IV. 

Если церковный вопросъ, въ которомъ содержится сущность 
славянскаго вопроса, есть для насъ доселѣ вопросъ нерѣшенный, то 
прежде всего необходима полная и всесторонняя свобода его обсу- 



72 


В. С. Соловьевъ. 


жденія — свобода богословской полемики пю всѣмъ спорнымъ пунк¬ 
тамъ между восточною и западною церковью. Безъ этой свободы не¬ 
возможно искорененіе застарѣлыхъ предразсудковъ и устраненіе но¬ 
выхъ недоразумѣній, невозможно взаимное, пониманіе, сближеніе и 
соглашеніе. А безъ соглашенія Востока и Запада на почвѣ цер¬ 
ковной невозможно ни истинное единеніе славянъ, ни успѣшное 
исполненіе всемірно-историческихъ задачъ Россіи. Допущеніе у насъ 
полной богословской свободы въ церковномъ спорѣ Востока и Запада 
представляется инымъ какъ дѣло маловажное. Но всякое, самое вели¬ 
кое дѣло для своего практическаго осуществленія въ каждый дан¬ 
ный моментъ требуетъ извѣстнаго реальнаго условія, которое само 
по себѣ можетъ казаться маловажнымъ, и всякая рѣчь о томъ вели¬ 
комъ дѣлѣ должна оканчиваться указаніемъ этого ближайшаго прак¬ 
тическаго условія для его осуществленія. Такимъ ближайшимъ прак¬ 
тическимъ условіемъ для великой будущности Россіи и славянства 
является полная свобода духовнаго взаимодѣйствія между запад¬ 
нымъ католичествомъ и нашимъ православіемъ. Вполнѣ свободенъ 
голосъ вражды и осужденія, а проповѣдь церковнаго примиренія 
встрѣчаетъ нежеланныя. препятствія. При такихъ условіяхъ вра¬ 
ждебные предразсудки все болѣе и болѣе укореняются и, въ обще¬ 
ственномъ мнѣніи, и въ богословскихъ школахъ, и церковнор соедине¬ 
ніе является невозможнымъ. А это соединеніе, это исцѣленіе хри¬ 
стіанскаго міра, возстановленіе въ немъ образа Христова есть и 
для Россіи, и для славянства, и для всего человѣчества единое на по¬ 
требу, къ нему же вся прочая приложатся. Вотъ почему и преж¬ 
нюю свою рѣчь о національныхъ дѣлахъ Россіи, и теперешнюю рѣчь 
о славянскомъ вопросѣ, я долженъ заключить желаніемъ, чтобы у 
насъ была допущена полная богословская свобода, чтобы мы могли 
войти въ безпрепятственное общеніе съ церковными силами Запада, 
ибо это есть первый шагъ и ближайшее условіе къ соединенію 
церквей. 

Почтенный редакторъ «Руси» указываетъ (въ № 7), что въ 
XVI и XVII вѣкѣ существовало свободное взаимодѣйствіе между ка¬ 
толичествомъ и православіемъ въ Западной Россіи, т. е. въ предѣ¬ 
лахъ бывшаго Польскаго королевства, и оракоже не повело ни къ 
какимъ благимъ результатамъ. Но странно было бы ожидать, чтобы 
желанное соединеніе церквей совершилось орой западной поду-поль- 
ской окраиной Россіи. Да и вообще въ ту эпоху, на которую ука- 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ I. 


73 


зываетъ И. С. Аксаковъ, вся Россія, разъединенная и лишенная обра¬ 
зовательныхъ средствъ, не могла, думать о своей высшей духовной 
задачѣ: ей предстоялъ еще другой, менѣе высокій, но также необ¬ 
ходимый національный подвигъ, который и былъ совершенъ подъ 
водительствомъ Петра Великаго. Всякому времени своя первенствую¬ 
щая задача. Первенствующая задача нашего времени — есть духов¬ 
ное объединеніе и обновленіе христіанства, начало его дѣйствитель¬ 
наго осуществленія въ общей жизни человѣчества. Враждою и отчу¬ 
жденіемъ отъ западнаго христіанства мы этого не достигнемъ. Намъ 
слѣдуетъ вступить въ общеніе съ положительными духовными силами 
Запада. Это свободное общеніе съ ними есть ернственный путь къ 
взаимному уразумѣнію и миру. 

Отсутствіе же этой свободы привело насъ въ такое положеніе, что 
одно слово о примиреніи вызываетъ новую вражду, какъ это при¬ 
шлось испытать и мнѣ, въ особенности по поводу статьи о нарорости. 
Насколько я самъ виноватъ въ недоразумѣніяхъ, вызванныхъ этой 
статьей, произошли ли они отъ неточности моей мысли, или отъ 
чего другого — я не берусь судить. Могу лишь сослаться на 
замѣчаніе почтенной редакціи «Славянскихъ Извѣстій», что иные 
читатели представляютъ для мысли автора препятствія неодо¬ 
лимыя. 

Какъ бы то ни было, чтобъ по возможности предотвратить новыя 
недоразумѣпія, я выскажу изложенные мйою взгляды въ слѣдую¬ 
щихъ краткихъ положеніяхъ. 

Восточное православіе и западное католичество по своимъ обра- 
заующимъ началамъ не исключаютъ, а восполняютъ другъ друга. Ихъ 
враждебное противоположеніе не вытекаетъ изъ ихъ истинной сущно¬ 
сти, а есть лишь временный историческій фактъ. 

Желанное соединеніе церквей никакъ не можетъ состоять въ об- 
латыненіи православнаго Востока ир исключительномъ преобладаніи 
запарой церкви. Между этими двумя церквами можетъ и должно 
быть такое сочетаніе, при которомъ каждая сохраняетъ свое обра¬ 
зующее начало и свои особенности, упраздняя только вражду и исклю¬ 
чительность. 

Тотъ подвигъ національнаго самоотреченія, который требуется 
отъ Россіи для соединенія церквей, необходимъ для самой Россіи, 
чтобы проявить и утвердить наши жизненныя начала въ ихъ истин¬ 
номъ смыслѣ и значеніи. 



74 


В. С. Соловьевъ. 


Ибо подъ русской народностью я разумѣю не этнографическую 
только единицу съ ея натуральными особенностями и матеріальными 
интересами, а такой народъ, который чувствуетъ, что выше всѣхъ 
особенностей и интересовъ есть общее вселенское дѣло Божіе, -- 
народъ, готовый посвятить себя этому дѣлу, народъ теократическій 
по призванію и по обязанности. 



V. 

Что требуется отъ русской партіи 13 . 

1886 . 

I. 

Когда стараніями славянофильскаго кружка проявилось въ на¬ 
шемъ обществѣ національное самоутвержденіе, ясно обнаружилось 
оро любопытное обстоятельство. Въ нашихъ представленіяхъ о на¬ 
родной самобытности именно самобытнаго-то оказывается очень не¬ 
много, и наиболѣе горячіе патріоты нерѣдко являются жалкими подраг 
жателями въ самыхъ своихъ понятіяхъ о патріотизмѣ. Что думаетъ 
насчетъ этого русскій народъ, въ чемъ онъ видитъ себѣ добро и 
въ чемъ худо, — объ этомъ намъ не нужно справляться. Мы знаемъ, 
какъ дѣйствуютъ патріоты разныхъ европейскихъ странъ, — при¬ 
ложимъ ихъ взгляды и пріемы къ нашему отечеству, и національная 
политика готова. 

Этотъ отвлеченный патріотизмъ, безсознательно вѣруя въ свои 
образцы, не знаетъ вопросовъ и сомнѣній и охотно возлагаетъ на 
Россію самыя странныя задачи. Если бы наши соеѣр китайцы вмѣсто 


13 Статья эта, написанная въ началѣ 1886 г. и напечатанная въ 
„Московскомъ Сборникѣ" (1887), говоритъ объ идеальныхъ требо¬ 
ваніяхъ истинно-русской политики въ противоположность тому гру¬ 
бому и безыдейному націонализму, который господствуетъ у насъ 
въ послѣдніе годы. Безсмысленный и лживый патріотизмъ, выра¬ 
жающійся въ дѣлахъ злобы и насилія, вотъ единственный практи¬ 
ческій результатъ, къ которому привели пока славянофильскія 
мечтанія. Кажется, немногіе серьезные люди этой школы поняли 
урокъ и повернули на путь „самоотрѳченія". 



76 


В. С. Соловьевъ. 


ивдійскаго опіума вдругъ пристрастились къ мухоморамъ, обильно 
украшающимъ сибирскіе лѣса, то навѣрное нашлись бы такіе патріота, 
которые въ своей ревности о пользахъ русской торговли стали бы 
громко требовать, чтобы Россія нринурла китайское правительство 
допустить безпрепятственный ввозъ мухоморовъ въ Небесную импе¬ 
рію: вѣдь не задумывались же въ подобныхъ случаяхъ англичане. 
А у кого, какъ не у нихъ, искать настоящаго патріотизма и здра¬ 
ваго пониманія національныхъ интересовъ? Но тутъ-то бы легко и 
обнаружилась разница между патріотизмомъ подражательнымъ и са¬ 
мобытнымъ. Ибо всякій простой человѣкъ изъ нашего народа хорошо 
понимаетъ и при случаѣ выскажетъ, что интересъ — интересомъ, но 
что и честь Россіи чего-нибудь да стоитъ, а эта честь (по русскимъ 
понятіямъ) рѣшительно не позволяетъ дѣлать изъ мошеннической 
аферы предаетъ государственной политики. Тутъ же бы, кстати, 
обнаружилось и несогласіе истинно-русскаго ума съ тою мыслью, 
которая сдѣлалась повсюду какъ бы аксіомой, — а именно, будто 
нравственныя требованія относятся только къ личной жизни, а въ 
политикѣ все позволено. Въ противность этой мнимой аксіомѣ тѣ 
самые русскіе купцы, которые въ своей торговлѣ не только что ки¬ 
тайцевъ, но и собственныхъ согражданъ готовы отравлять за лишніе 
гроши, — они же ни за что не допустятъ, чтобы Россія какъ цѣлое, 
какъ нація и государство, стала дѣйствовать по тому же правилу. 
Согласно такому, дѣйствительно русскому патріотизму (который, впро¬ 
чемъ, никогда еще не проявлялся съ полною сознательностью и по¬ 
слѣдовательностью), у цѣлаго народа не только есть совѣсть, но 
иногда эта совѣсть въ дѣлахъ національной политики оказывается 
болѣе чувстмпсльною и требовательною, нежели личная совѣсть въ 
житейскихъ дѣлахъ. 

Если въ нашемъ обществѣ образуется русская истинно-націо¬ 
нальная партія, то она несомнѣнно должна держаться того патріо¬ 
тизма, который свойственъ всѣмъ простымъ русскимъ людямъ, а 
никакъ не того, который переведенъ на русскій языкъ съ иностран¬ 
наго. Русская партія не только должна любить Россію и вѣрить въ ея 
великую будущность, — что само собою разумѣется, — но, —■ будучи 
сама частью Россіи, и при томъ наиболѣе сознательною и активною, 
такая партія должна быть русскою въ самомъ характерѣ своихъ 
чувствъ и мыслей, и въ самыхъ способахъ и пріемахъ своего дѣйствія. 
Русская партія никакъ не можетъ настаивать на томъ, чего русскій 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ I. 


77 


народъ не хочетъ и не умѣетъ дѣлать, что ему противно не по ка¬ 
кимъ-нибудь временнымъ предразсудкамъ, а по самому его нравствен¬ 
ному существу. 

Если пока еще, слава Богу, до обязательнаго отравленія ки¬ 
тайцевъ дѣло у насъ не доходило, то есть дѣйствительные вопросы 
въ нашей политикѣ, нрп рѣшеніи которыхъ анти-русскій подража¬ 
тельный патріотизмъ, даже при полной искренности и благонамѣрен¬ 
ности, можетъ оказать, однако, сомнительную услугу истиннымъ 
интересамъ Россіи. Было бы очень прискорбно, если бы, напримѣръ, 
изъ подражанія политикѣ кн. Бисмарка, мы поставили вопросъ о 
нашихъ окраинахъ на почву принудительнаго и прямолинейнаго обру¬ 
сенія. 

Исторія русскаго народа, отъ начала и до нашихъ дней, знаетъ 
только о безыскусственномъ и добровольномъ обрусѣніи инородцевъ. 
Въ старину языческая Чудь (по крайней мѣрѣ въ серединѣ нашей 
государственной области) постепенно и незамѣтно поглощалась хри¬ 
стіанскою Русью, какъ высшимъ культурнымъ элементомъ; а въ но¬ 
вѣйшее время настоящіе европейцы нерѣдко подвергались доброволь¬ 
ному обрусѣнію и даже дѣлались ревностными русскими патріотами. 
Въ этомъ послѣднемъ случаѣ русская культура была не при чемъ, а 
привлекательно дѣйствовала на чужихъ людей лишь мягкость и по¬ 
движность нашего нарораго характера, многогранность русскаго ума, 
воспріимчивость и терпимость русскаго чувства, т. е. именно все то, 
отъ чего мы должны отрекаться при всякой попыткѣ принудитель¬ 
наго обрусенія. Какъ будто недовольные великимъ и спокойнымъ 
русскимъ моремъ, щѣ для всѣхъ есть просторъ, мы хотимъ создать 
какіе-то шумливые и бурливые потоки, которымъ недостаетъ только 
альпійскихъ тѣснинъ и ледниковъ. Бѣда въ томъ, что подобные 
опыты, ничуть не достигая своей невозможной цѣли, лишь понапрасну 
растравляютъ національный антагонизмъ и рѣшительно мѣшаютъ не¬ 
замѣтному, но дѣйствительному сближенію съ Россіей чужихъ эле¬ 
ментовъ. Такъ можно быть увѣреннымъ, что поляки во времена 
Мицкевича болѣе интересовались русскою литературою, нежели те¬ 
перь, когда они принудительно знаютъ по-русски. 

Весьма поучительны въ этомъ отношеніи недавно напечатанныя 
воспоминанія одного русскаго писателя объ одесскомъ Ришельевскомъ 
лицеѣ въ тридцатыхъ годахъ. Это учебное заведеніе, основанное 
иностранцемъ, заключало въ себѣ лишь незначительное число настоя- 



78 


В. С. Соловьевъ. 


щихъ русскихъ; но зато всевозможные инородцы, наполнявшіе ди- 
цей, чувствовали и заявляли себя русскими по духу во имя общей 
любви къ русской литературѣ, къ поэзіи Пушкина. Вотъ какъ при¬ 
тягательно дѣйствовали духовныя силы Россіи при первомъ своемъ 
расцвѣтѣ. Этому дѣйствію не мѣшала даже и «сильная власть» 
Николаевскихъ временъ, оставшаяся по отношенію къ инородцамъ 
въ предѣлахъ чисто государственныхъ задачъ. 

Нашъ народъ дорожитъ государственнымъ единствомъ и не до¬ 
пустилъ бы его нарушенія. Но онъ никогда не смѣшиваетъ государ¬ 
ственнаго единства съ національнымъ (какъ это дѣлаютъ на прак¬ 
тикѣ, а иногда и въ теоріи, обрусители изъ школы «Московскихъ 
Вѣдомостей»), Русскій народный взглядъ не признаетъ государствен¬ 
ность саму по себѣ за высшую и окончательную цѣль національной 
жизни. Понимая всю важность государственнаго порядка, сильной 
власти и т. д., русскій народъ никогда не положитъ свою душу въ 
эти политическія идеи. Для него государство есть лишь необходимое 
средство, дающее народу возможность жить по-своему, ограждающее 
его отъ насилія чужихъ историческихъ стихій и обезпечивающее ему 
извѣстную степень матеріальнаго благосостоянія. 

Такъ думаетъ русскій народъ, и такъ должна думать русская 
партія. Если въ Германіи «откровеніе національнаго духа» въ фи¬ 
лософіи Гегеля признало государственность за окончательную цѣль 
всемірной исторіи и за высшее объективное проявленіе человѣчества; 
если въ согласіи съ этимъ національная патріотическая партія въ 
Германіи есть исключительно государственная, и знаменитый ,ея вождь 
считаетъ все позволеннымъ для внѣшняго усиленія и сплоченія го¬ 
сударства, — то что же слѣдуетъ отсюда для Россіи и для русской 
партіи? Если мы непремѣнно хотимъ быть подражателями, то, ко¬ 
нечно, ничто не препятствуетъ перенести къ себѣ государственную 
идею и политическіе пріемы кн. Бисмарка. Точно также мы можемъ 
себѣ усвоить идеи и пріемы нѣмецкой соціалъ-демократіи, француз¬ 
скаго или испанскаго коммунизма, англійской аристократіи и т. д. 
Но гдѣ же во воемъ этомъ настоящее мѣсто для самостоятельной и 
своеобразной національной политики, какую должна себѣ усвоить рус¬ 
ская партія? 

Эта послѣдняя имѣетъ значеніе лишь какъ носительница рус¬ 
скихъ чувствъ и взглядовъ. Русская партія никакъ не можетъ быть 
исключительно или даже преимущественно политическою партіей: то- 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ I. 


79 


гда она не будемъ русскою. Ибо у нашего народа политика всегда на 
второмъ мѣстѣ. А что же для него на первомъ планѣ, чего собственно 
ему болѣе всего нужно? Мы полагаемъ, что если бы у русской партіи 
и не было вполнѣ готоваго отвѣта на этотъ вопросъ, то ея главная 
забота должна быть въ томъ, чтобы помочь русскому народу сказать 
и показать, чего онъ хочетъ. Въ какомъ направленіи идутъ глав¬ 
ныя желанія русскаго народа, объ этомъ, кажется, не можетъ быть 
вопроса. Но чѣмъ вѣрнѣе и лучше это направленіе русскаго народ¬ 
наго пути, тѣмъ болѣе требуется для него свободы и простора. Осво¬ 
божденіе русскихъ духовныхъ силъ отъ крѣпостной зависимости, до¬ 
селѣ надъ ними тяготѣющей, будетъ, мы увѣрены, единственнымъ 
способомъ и для усиленія русскаго элемента въ нашихъ окраинахъ. 
Какъ главною патріотическою заботою нашихъ отцовъ было освобо¬ 
жденіе крестьянъ, такъ намъ нужно прежде всего заботиться о ду¬ 
ховномъ освобожденіи Россіи. А политическое могущество, вліяніе на 
славянъ и все прочее — само собою приложится. 

П. 

Помимо внѣшнихъ благъ, о которыхъ должно заботиться государ¬ 
ство, народъ нашъ хочетъ еще совсѣмъ другого. Онъ хочетъ правды, 
т. е. согласія между дѣйствительною жизнью и тою истиной, въ 
которую онъ вѣрить. Истина, въ которую вѣритъ русскій народъ, 
хранится въ православной церкви. Но именно потому, что истина 
вѣры стала исключительно предметомъ благочестиваго (а иногда и 
неблагочестиваго) охраненія, она потеряла живую и дѣйственную 
силу, отдѣлилась отъ дѣйствительности, перестала быть жизненною 
правдой. Народъ нашъ не хочетъ одной отвлеченной истины, кото¬ 
рая держится въ памяти, хранится въ преданіи, — онъ хочетъ исти¬ 
ны, которая дмствуетъ въ жизни и этимъ дѣйствіемъ себя оправды¬ 
ваетъ, становится правдою. Мы не говоримъ о безусловномъ соот¬ 
вѣтствіи между христіанскою истиною и нашею дѣйствительностью, — 
ибо нѣтъ и не было въ мірѣ такой религіи, такой церкви, такого 
общества, гдѣ бы внутренняя истина вполнѣ воплощалась во всей 
жизни. Это было бы совершенство, которое не есть удѣлъ земного су¬ 
ществованія. Мы не говоримъ о совершенствѣ, а только о живомъ 
стремленіи къ нему, о той внутренней правдѣ и правдивости, которая 
не позволяетъ человѣку навсегда примириться съ противорѣчіемъ ме- 



80 


В. С. Соловьевъ. 


жду истиною и жизнью. Именно это-то живое стремленіе, эта-то вну¬ 
тренняя правда и подрываются нашимъ злополучнымъ охранитѳль- 
отвомъ. Они хотятъ охранить истину — и хоронятъ ее. Они рѣшили, 
что истина ие только дана человѣчеству, — что справедливо, — 
но что она дана въ совершенно готовой и окончательной формѣ, и 
не только дана, но и сдана на храненіе въ подлежащее вѣдомство. 
И утвердили гробъ, и запечатали камень, и поставили стражу. 

И вотъ эта стража, эти хранители мертвой истины начинаютъ 
словопренія съ людьми, ищущими живой правды; эти люр не могутъ 
сами найти того, чего ищутъ, они блуждаютъ, они внѣ истины. Все 
это такъ. Но зачѣмъ же давать имъ камень офиціальнаго обличенія 
вмѣсто хлѣба живой правды? Зачѣмъ забывать, что у однихъ есть 
власть, когда у другихъ нѣтъ свободы? Да и свобода самихъ обли¬ 
чителей только противъ связанныхъ, ихъ сила — противъ безоруж¬ 
ныхъ. Духовные пастыри и учители сами пасутся жезломъ мірскихъ 
надзирателей. А народъ остается безпомощнымъ въ своихъ духов¬ 
ныхъ нуждахъ. 

Безъ свободной и открытой борьбы истина не можетъ постоять 
за себя, не можетъ овладѣть дѣйствительностью, не можетъ обнару¬ 
жить своей жизненной силы и правды. Но истина нашей вѣры, подъ 
охраной уголовныхъ законовъ и духовной цензуры избавлена отъ сво- 
борой и открытой борьбы. Подъ тяжелой броней правительственной 
опеки наша церковь неуязвима для свободнаго слова. Капиталъ ея 
истины спрятанъ въ надежномъ мѣстѣ и если уже давно не даетъ 
никакой прибыли, то зато ни пропасть, ни истратиться не можетъ. 
Очевидно, наши самодовольные охранители, когда читаютъ Евангеліе, 
старательно пропускаютъ притчу о талантахъ. Иначе имъ пришлось 
бы задуматься о судьбѣ того осторожнаго и предусмотрительнаго раба, 
который вопреки своей кажущейся благонамѣренности не заслужилъ 
похвалы и награды отъ господина своего. 

Если неподвижность нашей церкви есть не смерть, а усыпленіе, 
то нужна свобода, чтобы разбудить ее. Если въ заблужденіяхъ на¬ 
шего народнаго раскола сказывается живое, хотя и темное стремленіе 
къ религіозной правдѣ, ему необходимъ свободный свѣтъ, чтобы вы- 
битьвя на прямую дорогу. Если характеръ и міровоззрѣніе нашего 
народа заставляютъ насъ именно въ духовной области ждать настоя¬ 
щаго обнаруженія русскихъ силъ, то прежде всего намъ должно на¬ 
стаивать на освобожденіи этихъ силъ отъ бездушной, неосмыслен- 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ I. 


81 


ной и неумѣлой опоки. Открытое испытаніе и оправданіе истины въ 
живой борьбѣ духовныхъ силъ, и для этого полная свобода вѣро¬ 
исповѣданія, свобода всенароднаго мнѣнія и слова — вотъ первая 
духовная потребность русскаго народа, а слѣдовательно, и первое тре¬ 
бованіе русской партіи. Пока оно не будетъ исполнено, русская жизнь 
не войдетъ въ нормальныя условія, и русскіе люди въ области выс¬ 
шихъ интересовъ будутъ принуждены выбирать между безжизнен¬ 
нымъ преданіемъ и произвольнымъ умствованіемъ, между легкомыс¬ 
леннымъ индифферентизмомъ и злобствующимъ сектантствомъ. Только 
свободное развитіе можетъ сохранить за религіознымъ преданіемъ 
живую силу и примирить съ нпмъ умы, искренно ищущіе правды. 

Одно изъ двухъ: пли Россія находится въ духовномъ младен¬ 
чествѣ, п тогда ни о какомъ сознательномъ общественномъ дѣйствіи 
и ни о какой русской «партіи» не можетъ быть п разговора. Или же 
для Россіи наступила пора духовной зрѣлости, и въ такомъ случаѣ 
русская партія должна прежде всего добиваться того, чтобы русскій 
народъ могъ свободно идти своимъ путемъ. Не внѣшніе враги и со¬ 
перники, не поляки и нѣмцы на нашихъ окраинахъ составляютъ 
важную помѣху для правильнаго хода русской жизни; настоящая 
наша бѣда — въ той охранительной системѣ, которая всячески ста¬ 
рается внутри самой Россіи похоронить ея вѣру, угасить ея духъ, 
заглушить ея слово. 


В. С. Соловьевъ. V. 


6 



VI. 

Россія и Европа. 
1888 . 


„Россія и Европа", Н. Я. Данилевскаго 14 . 

„Дарвинизмъ", его же. 

„Борьба съ Западомъ въ русской литературѣ", Н. Страхова. 

Леопольдъ Ранке въ своей «Всемірной исторіи», излагая идеалъ 
государства у Платона, замѣчаетъ, что идеалъ этотъ, рѣшительно и 
намѣренно противопоставленный основамъ тогдашней греческой госу¬ 
дарственности, былъ, въ главныхъ своихъ чертахъ, черезъ много вѣ¬ 
ковъ послѣ Платона, осуществленъ въ общемъ политическомъ строѣ 
средневѣковой Европы. Идеальное государство Платона основывается, 
какъ извѣстно, на раздѣленіи трехъ классовъ: 1) рабочаго, питающаго 
общество (брюшная часть политическаго тѣла); 2) военнаго, защи¬ 
щающаго или охраняющаго общество (грудная часть), и 3) духовнаго 
или философскаго, управляющаго обществомъ (головная часть). И имен¬ 
но это основное политическое дѣленіе, — говоритъ Ранке, — было въ 
полной силѣ въ Европѣ среднихъ вѣковъ: подчиненное рабочее насе¬ 
леніе; надъ нимъ особый классъ, имѣвшій исключительное право но¬ 
сить оружіе; и, наконецъ, во главѣ всего общественнаго организма 
духовенство, которое обладало всѣмъ тогдашнимъ знаніемъ, но «съ 
перевѣсомъ идеи божественнаго» (какъ и у Платона), и воспитывало 
народъ въ этомъ направленіи 


14 Мы пользуемся 2-мъ изданіемъ (1871 г.), которое исправлено 
и дополнено самимъ авторомъ. 

15 „'ѴѴ'еП;§езсііісЫ:е‘‘, ѵоп ЬеороИ ѵ. Капкр, I. ТЬеіІ, 2. АЫЬ. (2-іѳ 
Аиі1а§е), 3. 80. Впрочемъ это любопытное сближеніе можно найти и 
у нѣкоторыхъ историковъ философіи. 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ I. 


83 


Тутъ, въ этомъ идеальномъ государствѣ Платона, мы имѣемъ, 
такимъ образомъ, блестящій 'Примѣръ крылатой теоріи общества, — 
такой теоріи, которая, глубоко расходясь съ даннымъ, и мѣстнымъ, 
и временнымъ, видомъ общежитія, имѣетъ, однако, внутреннюю силу 
реальности въ болѣе широкихъ размѣрахъ, и потому, высоко подняв¬ 
шись надъ современнымъ ей міромъ, перелетаетъ въ иную эпоху и 
иныя условія, и тамъ спускается на твердую почву исторической 
жизни. Сила всякихъ крыльевъ имѣетъ, разумѣется, свой предѣлъ, 
и наши требованія общественной правды уже не удовлетворяются 
идеаломъ Платона. Но все-таки остается несомнѣннымъ, что эта, 
будто бы, анти-историческая утопія оказалась въ основныхъ чертахъ 
своихъ лишь преддверіемъ дѣйствительной исторіи, и что схемой Пла¬ 
тона въ теченіе многихъ вѣковъ опредѣлялся политическій и куль¬ 
турный строй не какой-нибудь мелкой эллинской республики, а могу¬ 
чаго общественнаго тѣла, несравненно большаго, чѣмъ вся Эллада. 

Существуютъ другого рода общественныя теоріи, которыя, въ 
противоположность крылатымъ, слѣдуетъ назвать ползучими. Онѣ 
крѣпко держатся за данныя основы общества и никогда не 'Поднима¬ 
ются на значительную высоту надъ современною имъ жизнью. Онѣ 
умираютъ тамъ, гдѣ выросли, н въ будущіе вѣка переходятъ лишь 
какъ историческое воспоминаніе. Если бы такія «ползучія» теоріи 
ограничивались только научною задачей — объяснить генетически 
данный общественный строй, то противъ нихъ (въ случаѣ успѣшнаго 
исполненія этой задачи), конечно, нельзя было бы ничего возразить. 
Но обыкновенно такія теоріи, привязавшись къ современному имъ 
типу общественныхъ отношеній, выдаютъ его за нѣчто окончательное 
и непреложное. При этомъ онѣ, съ одной стороны, вступаютъ въ ги¬ 
бельное для нихъ противорѣчіе съ дѣйствительнымъ ходомъ исторіи, 
которая чревата будущимъ и никакъ не вмѣщается въ эти тѣсныя 
обыденныя схемы, а съ другой стороны — онѣ еще болѣе теряютъ 
научный характеръ, когда стараются подкрасить данный жизненный 
строй и, сохраняя неприкосновенными его основныя черты, требуютъ 
поправленія второстепенныхъ подробностей, стремятся не къ вну¬ 
треннему разумному преобразованію, а къ произвольному усиленію, 
внѣшнему закругленію и увѣковѣченію данной дѣйствительности. Эта 
малая доля поверхностнаго идеализма, которымъ приправлены по¬ 
добные «трезвые» взгляды, даетъ легкое удовлетвореніе лѣнивой и 
робкой мысли. Тѣмъ не менѣе, такія теоріи несомнѣнно - полезны 


6* 



84 


В. С. Соловьевъ. 


для дальнѣйшаго хода общественнаго сознанія. Окѣ значительно об¬ 
легчаютъ борьбу прогрессивныхъ идей съ темными силами совре¬ 
менности. Благодаря этимъ «ползучимъ», но все-такп идеализирую¬ 
щимъ теоріямъ, данная дѣйствительность предстаетъ предъ нами въ 
очищенномъ видѣ. Несостоятельность конкретныхъ явленій всегда мо¬ 
жетъ быть отнесена къ «злоупотребленіямъ», и критика ихъ не 
имѣетъ общаго значенія. Но когда сами защитники данной дѣйстви¬ 
тельности осмысливаютъ и обобщаютъ ея коренные грѣхи и возводятъ 
ихъ на степень идеала, тогда приговоръ нравственнаго сознанія надъ 
такимъ идеаломъ есть приговоръ — окончательный. 

Къ такимъ полезнымъ (въ указанномъ смыслѣ) теоріямъ, стараю¬ 
щимся закрѣпить современную имъ дѣйствительность, придавая ой 
болѣе опредѣленный и систематическій характеръ, принадлежитъ воз¬ 
зрѣніе, изложенное съ такою обстоятельностью въ книгѣ покойнаго 
Н. Я. Данилевскаго: «Россія и Европа». По мнѣнію ея почитателей, 
книга эта есть «катехизисъ или кодексъ славянофильства» 10 . Авторъ 
стоитъ всецѣло и окончательно на почвѣ племенного и національнаго 
раздора, осужденнаго, но еще не уничтоженнаго евангельскою про¬ 
повѣдью. Мысль русскаго писателя не имѣетъ крыльевъ, чтобы под¬ 
няться хотя бы лишь въ теоріи надъ этою темною дѣйствительностью. 
Задача его въ томъ, чтобы возвести существующую въ человѣчествѣ 
рознь въ закругленную и законченную систему и вывести изъ этой 
системы нѣкоторые практическіе «постулаты» для той дроби чело¬ 
вѣчества, къ шторой принадлежитъ самъ авторъ. 

Раздѣленіе людей на племена и націи, ослабленное до нѣкоторой 
степени великими міровыми религіями и замѣненное дѣленіемъ на 
болѣе широкія и болѣе подвижныя группы, возродилось въ Европѣ 
съ новою силою и стало утверждаться, какъ сознательная и системати¬ 
ческая идея, съ начала истекающаго столѣтія. Прежде всѣхъ отли¬ 
чился въ этомъ дѣлѣ знаменитый Фихте, который, установивъ въ 
своей «\Ѵі88еп8сЬаЙ8ІеЬге» отвлеченно-философскій эгоизмъ или «со¬ 
липсизмъ» сознающаго Я, перешелъ въ «Рѣчахъ къ нѣмецкому на¬ 
роду» на почву болѣе широкаго, но все-таки произвольнаго и оттал¬ 
кивающаго эгоизма національнаго. Послѣ Наполеоновскихъ войнъ 
принципъ національностей сдѣлался ходячею европейскою идеей. Эта 
идея заслуживала всякаго уваженія и симпатіи, когда во имя ея 

18 См. „Извѣстія Петербургскаго Славянскаго Общества”, № 12, 
1886, статья Н. Н. Страхова 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ I. 


85 


защищались и освобождались народности слабыя и угнетенныя: въ 
такихъ случаяхъ принципъ національности совпадалъ съ истинною 
справедливостью. Всякая народность имѣетъ право жить и свободно 
развивать свои силы, не нарушая такихъ же правъ другихъ народ¬ 
ностей. Это требованіе равнаго права для всѣхъ народовъ вноситъ 
въ политику нѣкоторую высшую нравственную идею, которой должно 
подчиниться національное себялюбіе. Въ этой высшей идеѣ всѣ на¬ 
роды солидарны между собой, и въ мѣру этой солидарности человѣ¬ 
чество уже не есть пустое слово. Но, съ другой стороны, это воз¬ 
бужденіе національнаго самочувствія въ каждомъ народѣ, особенно яге 
въ народахъ болѣе крупныхъ и сильныхъ, благопріятствовало раз¬ 
витію народнаго эгоизма или націонализма, который уже ничего об¬ 
щаго съ справедливостью не имѣетъ и выражается совсѣмъ въ иной 
формулѣ. «Нашъ народъ есть самый лучшій изо всѣхъ народовъ, и 
потому онъ предназначенъ такъ или иначе покорить себѣ всѣ другіе 
народы, или во всякомъ случаѣ занять первое, высшее мѣсто между 
ними». Такою формулой освящается всякое насиліе, угнетеніе, без¬ 
конечныя войны, все злое и темное въ исторіи міра. 

И жизнь, и теорія какъ-то очень легко и незамѣтно подмѣнива¬ 
ютъ справедливую и человѣчную формулу національной идеи фор¬ 
мулою насилія и національнаго убійства. Далеко не всѣ глашатаи 
этой идеи проповѣдуютъ прямо покореніе и уничтоженіе чужихъ на¬ 
родовъ; но есть для этого обходный способъ, болѣе мягкій по виду, 
хотя етоль же убійственный по духу. «Нашъ народъ по самому 
ходу исторіи и по естественному преемству національныхъ культуръ 
долженъ смѣнить всѣ прочіе отжившіе или отживающіе народы». 
«Смѣна» эта тоже не обходится безъ жестокой кровавой борьбы 
и разныхъ національныхъ убійствъ, но окончательный результатъ 
достигается какъ будто самъ собою. Такую смягченную формулу на¬ 
ціональнаго эгоизма восприняли отъ нѣмцевъ наши славянофилы, 
примѣнившіе къ Россіи то, что ихъ учители присвоивали герма¬ 
низму, — систематически же разработалъ у насъ это воззрѣніе авторъ 
«Россіи и Европы». Между нимъ и прежними славянофилами есть, 
однако, различіе, на которое онъ самъ указываетъ, хотя не всегда 
его соблюдаетъ. Тѣ утверждали, что русскій народъ имѣетъ всемірно¬ 
историческое призваніе, какъ носитель всечеловѣческаго окончатель¬ 
наго просвѣщенія; Данилевскій же, отрицая всякую общечеловѣче¬ 
скую задачу, считаетъ Россію и славянство лишь особымъ культурно- 



86 


В. С. Соловьевъ. 


историческимъ типомъ, — однако наиболѣе совершеннымъ и полнымъ 
(четырехъ-основнымъ, по его терминологіи), совмѣщающимъ въ себѣ 
преимущества прежнихъ типовъ. Разногласіе, такимъ образомъ, вы- 
хортъ только въ отвлеченныхъ терминахъ, не измѣняющихъ сущ¬ 
ности дѣла. Должно, однако, замѣтить, что коренные славянофилы (Хо¬ 
мяковъ, Кирѣевъ, Аксаковы, Самаринъ), не отвергая всемірной исторіи 
и признавая, хотя лишь въ отвлеченномъ принципѣ, солидарность всего 
человѣчества, были ближе, чѣмъ Данилевскій, къ хрістіанской идеѣ и 
могли утверждать ее, не впадая въ явное внутреннее противорѣчіе. 

Зато Данилевскій имѣетъ несомнѣнное преимущество въ вы¬ 
раженіи національной идеи. Для прежнихъ славянофиловъ эта идея 
была по преимуществу предметомъ поэтическаго, пророческаго л ора¬ 
торскаго вдохновенія. Они ее воспѣвали и проповѣдывали. Съ другой 
стороны, въ послѣдніе годы та же идея стала предметомъ рыночной 
торговли, оглашающей своими полу-животными криками всѣ гряз¬ 
ныя площади, улицы и переулки русской жизни. Противъ поэзіп 
и краснорѣчія спорить нельзя. Безполезно также препираться съ за¬ 
вывающимъ и хрюкающимъ воплощеніемъ національной идеи. Но, 
кромѣ этихъ двухъ крайностей, мы имѣемъ, благодаря книгѣ Дани¬ 
левскаго, спокойное и трезвое, систематическое и обстоятельное из¬ 
ложеніе этой идеи въ ея общихъ основахъ и въ ея примѣненіи къ 
Россіи. Эмпирикъ и реалистъ по складу своего ума, естествоиспы¬ 
татель и практическій дѣятель, Н. Я. Данилевскій былъ чуждъ п фи¬ 
лософскаго идеализма, и поэтической фантазіи, рѣзко отличаясь этимъ 
отъ главныхъ славянофиловъ, большею частью поэтовъ, воспитан¬ 
ныхъ на Гегелевской діалектикѣ. Но, еъ другой стороны, обладая, 
какъ и они, крупнымъ умственнымъ дарованіемъ и безукоризненнымъ 
нравственнымъ характеромъ, авторъ «Россіи и Европы» примыкаетъ 
къ лучшимъ представителямъ славянофильства и цѣлою бездною от¬ 
дѣляется отъ торжествующаго нынѣ площадного патріотизма и націо¬ 
нализма. Если противъ сего послѣдняго единственно дѣйствительное 
средство есть соблюденіе опрятности, то обдуманная и наукообразная 
система націонализма, разработанная въ сочиненіи Данилевскаго, за¬ 
служиваетъ и требуетъ серьезнаго критическаго разбора. 

Множественность самобытныхъ культурно-историческихъ типовъ, 
вмѣсто единаго человѣчества; независимое и отдѣльное развитіе этихъ 
типовъ, вмѣсто всемірной исторіи; затѣмъ, Россія (со славянствомъ), 
какъ особый культурно-историческій типъ, совершенно отличный отъ 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ I. 


87 


Европы и, при томъ, типъ высшій, самый лучшій и полный — вотъ 
главныя положенія въ книгѣ «Россія и Европа». Опровергать эти по¬ 
ложенія съ точекъ зрѣнія христіанской и гуманитарной (которыя 
въ этомъ случаѣ совпадаютъ) мы теперь не станемъ. Мы будемъ 
спрашивать не о томъ, насколько эта теорія націонализма нравствен¬ 
на, а лишь о томъ, насколько она основательна. 

Во-первыхъ, посмотримъ, есть ли какія-нибудь фактическія осно¬ 
ванія приписывать Россіи 17 значеніе цѣлаго культурно-историческаго 
типа, отдѣльнаго — и въ той тдѣльност высшаго по тншемо 
къ Европѣ; а во-вторыхъ, изслѣдуемъ вопросъ, насколько самое дѣле¬ 
ніе человѣчества на культурные типы въ смыслѣ Данилевскаго соот¬ 
вѣтствуетъ исторической дѣйствительности. Главнымъ матеріаломъ 
для нашей критики послужитъ книга: «Россія и Европа», но для под¬ 
твержденія и иллюстраціи нашихъ сужденій мы воспользуемся сочи¬ 
неніемъ «Дарвинизмъ» того же автора, а также сборникомъ статей 
его восторженнаго приверженца, Н. Н. Страхова: «Борьба съ Запа¬ 
домъ въ русской литературѣ». 

Предупреждаемъ еще, что разборъ нашъ будетъ въ извѣстномъ 
отношеніи неполонъ. Нѣкоторыхъ сторонъ вопроса, которыя на от¬ 
влеченный взглядъ могли бы показаться существенными, мы вовсе не 
будемъ касаться. Полагаемъ, что внимательный и добросовѣстный 
читатель не посѣтуетъ на насъ за эту необхормую неполноту, ко¬ 
торая, надо думать, не ослабляетъ, а скорѣе усиливаетъ наши глав¬ 
ные выводы. 


I. 

Въ сельской общинѣ и крестьянскомъ надѣлѣ Данилевскій ви- 
рть «общественно-экономическое устройство, справедливо обезпечи¬ 
вающее народныя массы», и это, по его мнѣнію, составляетъ глав¬ 
ную основу русско-славянскаго культурно-историческаго типа, важ¬ 
нѣйшій залогъ нашей будущности. Хотя и къ народамъ слѣдуетъ 
примѣнять слово Писанія: «не о хлѣбѣ единомъ» и т. д., — тѣмъ 
не менѣе общественный строй, обезпечивающій благосостояніе народ¬ 
ныхъ массъ, есть дѣло огромной важности. Обладаетъ ли Россія пре¬ 
имуществомъ такого строя? 

По примѣру самого Данилевскаго, мы будемъ иногда для 
краткости говорить просто: „Россія", вмѣсто: „русско-славянскій 
міръ", или: „Россія и славянство". 



88 


В. С. Соловьевъ. 


Собственно объ общинной формѣ землевладѣнія нашъ авторъ 
говорить лишь вскользь. Ему, конечно, было извѣстно, что сравни¬ 
тельная исторія учрежденій доказала неопровержимо, что сельская 
община никакъ не есть исключительная особенность русскаго или сла¬ 
вянскаго культурнаго типа, а что она соотвѣтствуетъ одной изъ пер¬ 
вобытныхъ ступеней соціально-экономическаго развитія, черезъ ко¬ 
торую проходили самые различные народы. Это не есть задатокъ 
особа-русскаго будущаго, а лишь остатокъ далекаго общечеловѣче¬ 
скаго прошлаго. Съ одной стороны, можно найти слѣды аграрной об- 
щинности у самыхъ передовыхъ націй Запада (такъ называемыя 
Аітешіеп въ Швейцаріи и Германіи); съ другой стороны, въ глу¬ 
бинѣ Азіи, индусы, коихъ общественное и экономическое развитіе 
остановилось на низкихъ ступеняхъ, сохраняютъ ту же первобытную 
форму поземельной собственности. Въ самомъ русскомъ народѣ за¬ 
мѣчается стремленіе отдѣлаться отъ общиннаго владѣнія, и это за¬ 
поздалое учрежденіе было бы окончательно потрясено (какъ уже и 
случилось со сродною формой задруги у южныхъ славянъ), если бы 
государство не поддерживало его своимъ закономъ. Мы полагаемъ, 
что, взявъ на первое время подъ свою защиту эту элементарную обще¬ 
ственную форму, наше правительство выказало большую мудрость. 
Затруднивши частное отчужденіе крестьянскихъ земель, нашъ законъ 
избавилъ всѣхъ слабыхъ и безпечныхъ крестьянъ (т. е. значительное 
большинство) отъ цемедленнаго разоренія и кабалы. Но если для го¬ 
сударства было очень выгодно не допустить внезапно народиться цѣ¬ 
лому классу бездомныхъ нищихъ, то отъ этой выгоды — еще очень 
далеко до окончательнаго предохраненія народа отъ пауперизма. Об¬ 
щинное землевладѣніе само по себіь, какъ показываетъ статистика, 
совсѣмъ не благопріятствуетъ успѣхамъ сельскаго хозяйства. Община 
обезпечиваетъ каждому крестьянину кусокъ земли, но она никакъ 
не можетъ обезпечить ему урожая или возвратить производительныя 
силы истощенной почвѣ. 

Тѣмъ не менѣе нашъ авторъ увѣренно и настойчиво противопо¬ 
ставляетъ Россію съ ея крестьянскимъ надѣломъ безземельному на¬ 
селенію Европы. Для прямой и полной противоположности въ этомъ 
отнощеніи слѣдовало бы вмѣсто Европы взять одну только Англію. 
Но эта страна (которая скорѣе есть всесвѣтная держава, нежели одна 
изъ частей Европы) находится въ условіяхъ совершенно исключи¬ 
тельныхъ. Фабричная промышленность и всемірная торговля на- 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ і. 


89 


столько поглощаютъ здѣсь національныя силы, что сельскій классъ, 
уступающій и въ числѣ городскому населенію, занимаетъ лишь вто¬ 
ростепенное мѣсто въ общей жизни этого новаго Карѳагена. Суще¬ 
ствованіе и процвѣтаніе британской имперіи, какъ культурно-націо¬ 
нальнаго цѣлаго, зависитъ гораздо болѣе отъ обезпеченности ея индій¬ 
скихъ колоній, нежели отъ обезпеченности йоркширскаго или ульстер- 
скаго крестьянина. — А для прочей Европы безземельность крестьян¬ 
ства далеко не есть безусловное правило, и контрастъ съ Россіей 
здѣсь вовсе не такъ полонъ. На всемъ европейскомъ материкѣ сель¬ 
ское населеніе въ извѣстной мѣрѣ участвуетъ во владѣніи землей, не 
говоря уже о такихъ странахъ, щѣ крестьяне суть единственные 
поземельные собственники (Норвегія). 

Впрочемъ, каково бы ни было соціально-экономическое положе¬ 
ніе Европы, на однихъ чужихъ недостаткахъ и бѣдствіяхъ нельзя 
строить зданіе нашего будущаго. Собственное же общественно-эконо¬ 
мическое устройство, справедливо обезпечивающее благосостояніе на¬ 
родныхъ массъ, существуетъ у насъ только въ видѣ неопредѣлен¬ 
ныхъ мечтаній, какихъ и въ Европѣ довольно. Для дѣйствительнаго 
обезпеченія народнаго благосостоянія прежде всего необходимо улуч¬ 
шеніе и правильное развитіе сельскаго хозяйства, а для этого на¬ 
родъ нуждается въ разумной и дѣятельной помощи образованнаго 
класса. Вотъ если бы у насъ организовался общественный классъ, 
обладающій всѣми средствами знанія и посвящающій эти средства 
всецѣло на служеніе землѣ, не для частной выгоды, а для общей 
пользы, — то это было бы и оригинально, и плодотворно; тутъ можно 
было бы видѣть дѣйствительный задатокъ новаго культурно-истори¬ 
ческаго типа. Но ничего подобнаго у насъ указать нельзя. Ни сла¬ 
вянофильская идеализація народа, ни стремленіе нѣкоторыхъ лите¬ 
ратурныхъ кружковъ «въ деревню» ни извѣстное хожденіе въ на¬ 
родъ — не организовались ни въ. какую постоянную общественную 
дѣятельность и ничего, въ смыслѣ дѣйствительной солидарности об¬ 
разованнаго класса съ простымъ народомъ, не создали. Это были 
только временныя увлеченія, прекрасныя по чувству и намѣренію, 
но совершенно безплодныя. Такихъ увлеченій, и еще болѣе ориги¬ 
нальныхъ, не мало найдется въ исторіи англо-американскаго, въ осо¬ 
бенности же французскаго соціализма 18 . 


18 Махіте Оисатрз въ своихъ литературныхъ воспоминаніяхъ 
разсказываетъ, между прочимъ, любопытную исторію о томъ, какъ 



90 


В. С. Соловьевъ. 


Знаменитому редактору «Московскихъ Вѣдомостей» не разъ при¬ 
ходилось выражать странную мысль, что тѣло Россіи, т. е. низшіе 
классы населенія, пользуется полнымъ здоровьемъ, и что только го¬ 
лова этого великаго организма, т. е. высшій и образованный классъ, 
страдаетъ тяжкимъ недугомъ. Вотъ удивительное здоровье, много 
обѣщающее въ будущемъ! Московскій публицистъ не замѣтилъ, что 
онъ сравнивалъ свое отечество съ тѣми неизлѣчимо-умалишенными, 
которымъ полнота физическихъ силъ не мѣшаетъ страдать безнадеж¬ 
нымъ слабоуміемъ. Мы увѣрены, что прославленный патріотъ оши¬ 
бался, и что Россія вовсе не находится въ такомъ безвыходномъ по¬ 
ложеніи. Головная дѣятельность нашего народнаго организма совер¬ 
шается въ не совсѣмъ нормальныхъ условіяхъ — это правда. Болѣ¬ 
зненное возбужденіе отъ неправильныхъ приливовъ крови быстро смѣ¬ 
няется припадками анэміи, погружающей насъ въ глубокій сонъ. Но 
отъ этого еще очень далеко до прогрессивнаго паралича и размягче¬ 
нія мозга, которые пригрезились опрометчивому охранителю нашихъ 
основъ. 

Желанное общественно-экономическое устройство, обезпечиваю¬ 
щее матеріальное благосостояніе и духовное развитіе народа, немыс¬ 
лимо безъ органической связи и правильнаго взаимодѣйствія между 
образованнымъ классомъ и народными массами. Такая связь, крайне 
слабая у насъ и прежде, можетъ и совершенно разорваться при пере¬ 
ходѣ народной школы въ руки или подъ руку какого-нибудь класса, 
вообще чуждаго или прямо враждебнаго образовательнымъ цѣлямъ, 
и при замѣнѣ самостоятельныхъ органовъ общественной жизни ка¬ 
кими-нибудь учрежденіями полицейско-сословнаго характера. Къ дру¬ 
гимъ путямъ и не могло привести то политическое воспитаніе Россіи, 
которое Данилевскій считалъ безусловно правильнымъ. Можно при¬ 
знавать въ духовномъ складѣ русскаго народа задатки или возможности 
лучшаго общественнаго строя, но никакихъ условій для перехода 


цѣлая компанія сенсимонистовъ, найдя, что для полнаго благоден¬ 
ствія человѣчества необходима, кромѣ „отца* Анфаятэна, еще и 
особая „матерь“ новаго общества, рѣшились, несмотря на скудость 
своихъ средствъ, отправиться отыскивать эту „матерь" по всѣмъ 
странамъ Востока и дѣйствительно добрались до Константинополя и 
Египта. Немногимъ практичнѣе и успѣшнѣе этого — всѣ наши по¬ 
пытки спасти и осчастливить народъ то посредствомъ „хитрыхъ ме¬ 
ханикъ", то посредствомъ старомодныхъ букварей. 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ I. 


91 


этихъ возможностей въ дѣйствительность — ни въ современной жизни, 
ни въ теоріи нашего автора, мы не найдемъ. Но предположимъ, что 
эта теорія грѣшитъ только преувеличеніемъ значенія общественно¬ 
экономическаго элемента въ будущемъ русско-славянскаго міра. Быть 
можетъ, Россія призвана къ обширному и самобытному творчеству 
преимущественно въ области высшей, духовной культуры, въ области 
науки, философіи, литературы и искусства? Посмотримъ, есть ли 
какія-нибудь фактическія основанія для такого предположенія. 

II. 

Хотя русская наука, которая серьезно началась только съ Ломоно¬ 
сова (I 1765), имѣла меньше времени для своего развитія, нежели 
наука Западной Европы, но зато у насъ было здѣсь великое преиму¬ 
щество: наши ученые могли работать на расчищенной почвѣ, стро¬ 
ить на крѣпкомъ фундаментѣ. Западная наука (я разумѣю преиму¬ 
щественно науки точныя) при началѣ своемъ не имѣла никакого ру¬ 
ководства, кромѣ элементарныхъ и отрывочныхъ опытовъ древне¬ 
греческихъ писателей, коихъ работы не только по своимъ результа¬ 
тамъ, но также по задачамъ и пріемамъ были весьма далеки отъ на¬ 
стоящей науки. Многому ли можно было научиться изъ физическихъ 
и естественно-историческихъ сочиненій Аристотеля или александрій¬ 
цевъ? Европейскимъ ученымъ приходилось самимъ пролагать пути 
настоящаго знанія; русская же наука сразу, съ перваго шага, всту¬ 
пила на готовый и вѣрный путь и могла идти за вождями вполнѣ 
надежными, за Декартами и Лейбницами, Галилеями и Ньютонами. 
Разница тутъ была въ извѣстномъ отношеніи такая же, какъ между 
изобрѣтеніемъ письменъ и усвоеніемъ уже готоваго алфавита. Эту 
огромную разницу нужно принять прежде всего въ расчетъ, чтобы 
правильно оцѣнить предполагаемые задатки самобытной науки въ 
Россіи. 

Русскіе несомнѣнно оказались весьма способными ко всѣмъ нау¬ 
камъ. Эта способность, въ соединеніи съ превосходною школой, кото¬ 
рую намъ можно было пройти, позволяла надѣяться, что въ теченіе 
столѣтія — при чрезвычайной быстротѣ новѣйшаго умственнаго дви¬ 
женія — наша нація произведетъ чудеса въ области науки. Дѣй¬ 
ствительность не оправдала такихъ надеждъ, и извѣстное желаніе 
Ломоносова остается и до сихъ поръ лишь «благочестивымъ жела- 



92 


В. С. Соловьевъ. 


віѳмъ». Рожденная подъ самыми счастливыми созвѣздіями, русская 
наука не озарила міръ новымъ свѣтомъ. Въ математикѣ, химіи, въ 
наукахъ біологическихъ, мы можемъ назвать нѣсколько ученыхъ, за¬ 
нимающихъ видное и почетное мѣсто въ европейской наукѣ. Осо¬ 
бой русской науки работы этихъ ученыхъ не составляютъ: для этого 
онѣ слишкомъ малочисленны и разрозненны, а главное — вовсе не 
отличаются яснымъ національнымъ характеромъ. Вмѣстѣ съ тѣмъ, 
со стороны результатовъ труды нашихъ первоклассныхъ ученыхъ, 
при всѣхъ своихъ достоинствахъ, це имѣютъ настолько глубокаго и 
обширнаго, значенія, чтобы вліять опредѣленнымъ образомъ на общій 
ходъ научнаго развитія или составить эпоху въ исторіи хотя бы от¬ 
дѣльныхъ наукъ. 

Говоря о научныхъ задаткахъ грядущаго славяно-русскаго куль¬ 
турнаго типа, Данилевскій упоминаетъ, между прочимъ, о Коперникѣ. 
Если бы дѣло шло о способности славянскаго племени давать иногда 
Европѣ великихъ ученыхъ, то конечно, Коперникъ доказываетъ эту 
способность, которую, впрочемъ едва ли кто-нибудь отрицалъ. Но 
въ теоріи нашего славянофила знаменитому поляку рѣшительно дѣ¬ 
лать нечего. Вѣдь совершенно несомнѣнно, что имя Коперника, не¬ 
разрывно связанное съ именами нѣмца Кеплера, итальянца Галилея 
и англичанина Ньютона, принадлежитъ всецѣло и безраздѣльно къ 
настоящей европейской, или романо-германской, а никакъ не къ бу¬ 
дущей русско-славянской наукѣ 19 . 

Что люди славянскаго племени, какъ и люди прочихъ племенъ 
земныхъ, способны съ большимъ или меньшимъ успѣхомъ заниматься 
наукой — это, кажется, доказательствъ не требовало. А что Россія 
(со славянствомъ) образуетъ и со стороны науки особый культурно- 


1:1 Кстати можно отмѣтить одну характерную черту. Когда дѣло 
идетъ у насъ о какомъ-нибудь великомъ польскомъ имени, — будь то 
въ сферѣ научной, какъ Коперникъ, или же въ сферѣ политической 
и военной, какъ Янъ Собѣскій, — поляки не только признаются на¬ 
стоящими славянами, но даже почти не различаются отъ русскихъ: 
ихъ слава — наша слава! Когда же хотятъ во что бы то ни стало 
оправдать существующія ненормальныя отношенія между Россіей и 
польской націей, тогда поляки выставляются отщепенцами, измѣнни¬ 
ками и предателями славянства, перешедшими во враждебный латино- 
германскій міръ и долженствующими погибнуть вмѣстѣ съ нимъ безъ 
всякаго права на участіе въ будущихъ великихъ судьбахъ славян¬ 
скаго племени. 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ I. 


93 


историческій типъ, т. е. что она способна и призвана создать внѣ 
европейской науки свою особую, самобытную славяно-русскую науку— 
это весьма нуждалось бы въ доказательствахъ, но ихъ у нашего 
автора не находится. Никакого дѣйствительнаго задатка самобытно¬ 
научнаго творчества (независимаго отъ Европы) онъ указать не мо¬ 
жетъ. Немногія русскія и славянскія ученыя знаменитости, кото¬ 
рыхъ онъ поминаетъ (къ нимъ можно было бы присоединить еще 
нѣсколько другихъ), также принадлежатъ всецѣло къ европейской 
наукѣ, какъ и Коперникъ, съ тою лишь разницей, что ихъ именами 
не отмѣчено никакого великаго переворота въ этой наукѣ. 

До выступленія Россіи въ качествѣ культурной державы дру¬ 
гія славянскія народности, болѣе илп менѣе причастныя европейскому 
просвѣщенію, никогда не заявляли никакихъ притязаній на особую 
апти-европейскую самобытность въ умственной сферѣ. Всѣ подобныя 
претензіи должны быть отнесены на счетъ Россіи. Но чего-либо со¬ 
отвѣтствующаго этимъ претензіямъ въ нашей дѣйствительности не 
удается найти самымъ предубѣжденнымъ искателямъ. Если же оста¬ 
вить всякое предубѣжденіе и всякія произвольныя гаданія и фанта¬ 
зіи, то, на основаніи 140-лѣтняго опыта, можно придти лишь къ 
одному несомнѣнному заключенію, а именно, что русскіе способны 
участвовать въ обще-европейской научной дѣятельности приблизи¬ 
тельно въ такой же мѣрѣ, какъ шведы или голландцы. 

Но какъ ни малы (сравнительно съ нашими претензіями) дѣй¬ 
ствительные результаты русскаго научнаго творчества, — повиди- 
мому, наука въ Россіи уже достигла наивыешей ступени своего раз¬ 
витія и вступаетъ въ эпоху упадка. Лучшіе наши ученые (какъ въ 
естественныхъ, такъ и въ гуманитарныхъ наукахъ) частью окон¬ 
чили, частью кончаютъ свое поприще. Работниковъ науки въ на¬ 
стоящее время больше, чѣмъ прежде, но настоящихъ мастеровъ почти 
вовсе нѣтъ. Благодаря непрерывному накопленію научнаго матеріала, 
наши молодые ученые знаютъ больше, чѣмъ ихъ предшественник, 
но они хуже ихъ умѣютъ пользоваться своимъ обильнѣйшимъ зшь' 
ніемъ. Вмѣсто цѣльныхъ научныхъ созданій мы видимъ лишь раз- 
ростающуюся во всѣ стороны груду строительнаго матеріала, и трудъ 
ученаго все болѣе и болѣе превращается въ черную работу ремеслен¬ 
ника. При этомъ самый интересъ къ наукѣ, то научное увлеченіе, 
которое одушевляло прежде лучшую часть русскаго общества, совер¬ 
шенно исчезаютъ. Только отсутствіемъ всякаго научнаго интереса 



94 


В. С. Соловьевъ. 


можно объяснить себѣ полное равнодушіе, съ которымъ наше обще¬ 
ство встрѣтило новый университетскій уставъ 1884 года. 

Въ виду скудныхъ наличныхъ результатовъ русской науки и пло¬ 
хихъ надеждъ для ея будущности, нашъ патріотизмъ могъ бы, по¬ 
жалуй, находить утѣшеніе въ той мысли, что наука въ тѣсномъ зна¬ 
ченіи этого слова, т. е. совокупность точныхъ и положительныхъ зна¬ 
ній, есть вообще лишь служебная сфера духовной дѣятельности, гдѣ 
умственное творчество имѣетъ мало простора, и гдѣ поэтому самобыт¬ 
ность національнаго и племенного духа не можетъ найти своего на¬ 
стоящаго выраженія. Положительная наука (помимо своихъ техни¬ 
ческихъ приложеній, полезныхъ въ практической жизни) есть вообще 
.тать дробный матеріалъ, изъ котораго только философія можетъ воз¬ 
вести цѣльное умственное зданіе. Въ философскомъ міросозерцаніи 
какъ личный, такъ и національный духъ дѣйствуетъ вполнѣ свободно 
и самостоятельно, и слѣдовательно, здѣсь по преимуществу нужно 
искать выраженія нашей культурной самобытности. Итакъ, по¬ 
смотримъ, что такое представляетъ русская философія. 

III. 

Одинъ изъ первыхъ (по времени) схоластиковъ — ВаЬапиз (или 
НгаЬапиз) Мапгпз, въ сочиненіи своемъ: «Бе піЬііо еі ІепеЬгіз» («О 
ничемъ и о мракѣ»), между прочимъ, замѣчаетъ, что «небытіе есть 
нѣчто столь скудное, пустое и безобразное, что нельзя достаточно 
пролить слезъ надъ такимъ прискорбнымъ состояніемъ». Эти слова 
чувствительнаго монаха невольно вспоминаются, когда подумаешь о 
русской философіи. Не то чтобы она прямо, открыто относилась къ 
категоріи «небытія», оплаканнаго Рабаномъ Мавромъ: за послѣднія 
два десятилѣтія довольно появлялось въ Россіи болѣе или менѣе серь¬ 
езныхъ и интересныхъ сочиненій по разнымъ предметамъ философіи. 
Но все философское въ этихъ трудахъ вовсе не русское, а что въ 
нихъ есть русскаго, то ничуть не похоже на философію, а иногда 
и совсѣмъ ни на что не похоже. Никакихъ дѣйствительныхъ задат¬ 
ковъ самобытной русской философіи мы указать не можемъ: все, что 
выступало въ этомъ качествѣ, ограничивалось одною пустою претен¬ 
зіей. 

А между тѣмъ русскіе несомнѣнно способны къ умозрительному 
мышленію, и одно время можно было думать, что философіи предсто- 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ I. 


95 


итъ у насъ блестящая судьба. Но русская даровитость оказалась и 
здѣсь лишь воспріимчивою способностью, а не положительнымъ при¬ 
званіемъ: прекрасно понимая и усваивая чужія философскія идеи, мы 
не произвели въ этой области ни одного значительнаго творенія, оста¬ 
навливаясь, съ орой стороны, на отрывочныхъ наброскахъ, а съ дру¬ 
гой стороны воспроизводя въ карикатурномъ и грубомъ видѣ тѣ или 
другія крайности и односторонности европейской мысли. 

Никогда въ Европѣ германскій философскій идеализмъ въ своей 
окончательной формѣ — гегельянствѣ — не вызывалъ такого живого 
сочувствія и не нашелъ, быть можетъ, такого глубокаго пониманія, 
какъ въ учено-литературномъ кружкѣ московскихъ западниковъ (а 
частью и славянофиловъ) въ 30-хъ и 40-хъ годахъ. Все это были 
люди чрезвычайно талантливые, а многіе изъ нихъ обладали, сверхъ 
того, основательнымъ и многостороннимъ образованіемъ. Но странно 
сказать: это философское движеніе избранныхъ умовъ, начавшись съ 
такимъ блескомъ и одушевленіемъ, кончилось — по крайней мѣрѣ 
для философіи — ровно ничѣмъ. Главный представитель философ¬ 
скаго кружка, Станкевичъ, рано умеръ, не оставивъ по себѣ ника¬ 
кого труда. Другой выдающійся мыслитель, И. В. Кирѣевскій (сна¬ 
чала западникъ и гегельянецъ, потомъ славянофилъ), пришелъ въ 
своихъ философскихъ занятіяхъ къ тому выводу, что истинная муд¬ 
рость и подлинное знаніе находятся исключительно только у аскети¬ 
ческихъ писателей православнаго Востока. Друзья его надѣялись, что 
онъ извлечетъ изъ этого глубокаго источника новую восточную фи¬ 
лософію, чтобы побѣдоносно противопоставить ее обветшавшимъ умо¬ 
зрѣніямъ гнилого Запада. Но все дѣло ограничилось однимъ голо¬ 
словнымъ утвержденіемъ; аскетическая философія осталась въ своемъ 
старомъ видѣ въ кельяхъ аѳонскихъ и оптинскихъ монаховъ и не 
превратилась въ основу новаго славяно-русскаго просвѣщенія, о ко¬ 
торомъ мечтала одна половина расколовшагося московскаго кружка. 
Въ сущности вѣрное, но слишкомъ «суммарное» и бѣглое отрицаніе 
германской метафизики въ трехъ или четырехъ журнальныхъ ста¬ 
тьяхъ да ничѣмъ не оправданное требованіе новой восточной фило¬ 
софіи — вотъ и все, что мы имѣемъ съ этой стороны. Другая, за¬ 
падническая половина нашего кружка пошла инымъ путемъ, но для 
философіи столь же безплорымъ. Бѣлинскій, выразивъ свое пла¬ 
менное увлеченіе гегельянствомъ въ нѣсколькихъ критическихъ ста¬ 
тьяхъ по поводу современныхъ ему литературныхъ явленій, пере- 



96 


В. С. Соловьевъ. 


шелъ затѣмъ отъ нѣмецкой философіи къ французскому (теоретиче¬ 
скому) соціализму. Еще болѣе талантливый и гораздо болѣе образо¬ 
ванный Герценъ пошелъ дальше въ этомъ направленіи, и съ эѳир¬ 
ныхъ высотъ философскаго идеализма спустился прямо въ подзем¬ 
ныя жилища соціальной революціи; а еще одинъ рьяный гегельянецъ, 
Бакунинъ, безповоротно посвятилъ всю свою жизнь заговорамъ и 
уличнымъ бунтамъ. 

Происшедшія приблизительно въ одно время: смерть Бѣлинскаго, 
удаленіе Кирѣевскаго въ монастырь и эмиграція Герцена и Баку¬ 
нина — могутъ служить гранью перваго періода въ развитіи «рус¬ 
ской философіи». Мысль наша въ эту эпоху несомнѣнно отличалась 
чисто-философскимъ характеромъ, но она не выразилась ни въ ка¬ 
комъ философскомъ трудѣ. Цѣльныхъ памятниковъ отъ этихъ вре¬ 
менъ мы не имѣемъ, остались только отрывочныя надписи — я хочу 
сказать: статьи — частью вдохновленныя умозрѣніями западныхъ 
философовъ, частью направленныя противъ нихъ, но безъ всякихъ 
положительныхъ задатковъ самобытнаго философскаго міросозерцанія. 
Въ послѣдовавшія затѣмъ 25 лѣтъ русская литература отражала въ 
преувеличенномъ и карикатурномъ видѣ реакцію противъ философ¬ 
скаго идеализма, происшедшую въ умственномъ мірѣ Европы. Всѣмъ 
памятно, какъ умозрительная философія, или метафизика, была при¬ 
знана у насъ не только печальнымъ заблужденіемъ ума человѣче¬ 
скаго, но прямо сумасшествіемъ или даже тяжкимъ преступленіемъ. 
Памятно всѣмъ пылкое увлеченіе новѣйшимъ нѣмецкимъ матеріализ¬ 
момъ въ сочетаніи съ французскимъ позитивизмомъ. Вспоминаю это 
никакъ не для осужденія, и вовсе не думаю, чтобы мы просто изъ 
подражательности передразнивали разныя умственныя движенія Ев¬ 
ропы, — какъ это страннымъ образомъ утверждалъ Н. Я. Данилев¬ 
скій въ своей статьѣ о нигилизмѣ 20 . Какъ искренно было увлече¬ 
ніе философскимъ идеализмомъ, такъ же искренна была и реакція 
противъ него; преувеличенія же и карикатуры происходили пе отъ 
подражательности, а отъ пылкости и цѣльности чувства. Но я хочу 
лишь отмѣтить тотъ безспорный фактъ, что и въ этомъ второмъ 
періодѣ нашей новѣйшей литературы никакихъ задатковъ самобыт¬ 
ной русской философіи не обнаружилось, и никакого значительнаго 
и долговѣчнаго памятника философской мысли не создано. Умствен- 


20 Въ „Руеи“ Аксакова, 1884 г. 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ I. 


97 


ноѳ риженіе шестидесятыхъ годовъ отрицало идеальную философію 
лишь подъ чужимъ знаменемъ: то французскихъ позитивистовъ, то 
англійскихъ эмпириковъ. Такую полную зависимость нашей мысли 
отъ чужихъ щей и школъ авторъ «Россіи и Европы» приписываетъ 
исключительно западнической подражательности, забывая, что и сла¬ 
вянофильскіе мыслители не имѣли въ этомъ отношеніи особеннаго 
преимущества, ибо всѣ ихъ руководящія и философскія н богослов¬ 
скія щей могутъ быть найдены частью у французскихъ писателей, 
какъ Ламеннэ, Борда-Демулэнъ и др., частью же и у нѣмцевъ, какъ 
Саргоріусъ, Мёлеръ 21 . Да и въ тѣхъ случаяхъ, когда они «запад¬ 
нымъ» заблужденіямъ противопоставляли «восточную» истину, эта 
истина являлась не въ видѣ живой и дѣятельной философской мысли, 
а въ видѣ простой ссылки на мудрость старыхъ мистическихъ и аске¬ 
тическихъ писаній, съ которыхъ они собирались — да такъ и не 
собрались — стряхнуть пыль вѣковъ. 

Русскому обществу, при всѣхъ недостаткахъ, происходящихъ 
главнымъ образомъ отъ условій его историческаго воспитанія, нельзя 
отказать въ одномъ качествѣ: умственной подвижности. Если мы 
склонны признавать надъ собою деспотическую власть всякихъ идей 
и идоловъ, то, по крайней мѣрѣ, мы быстро мѣняемъ предметы своего 
поклоненія. Съ серерны семидесятыхъ годовъ замѣчается у насъ 
довольно сильная реакція противъ безраздѣльно господствовавшихъ 
передъ тѣмъ ученій матеріализма и позитивизма. Этотъ новый по¬ 
воротъ, если уже говорить о русской философіи, можетъ обозначать 
третій періодъ въ ея развитіи. Общая тенденція этого умственнаго 
риженія вовсе не имѣетъ, однако, философскаго характера. Сколько- 
нибудь значительныя и оригинальныя произведенія этого періода пе- 
рехортъ съ той или другой стороны въ область недоступнаго для 
чисто-философской мысли мистицизма. Безусловно независимая и въ 
себѣ увѣренная дѣятельность человѣческаго ума есть собственная 
стихія философіи. Невозможно произвести что-нибудь истшпю-ве- 
ликое въ какой бы то ни было сферѣ человѣческой дѣятельности, 
если нѣтъ полной увѣренности, что именно эта сфера есть самая важ¬ 
ная и достойная, что дѣятельность въ ней имѣетъ самостоятельное 
и безконечное значеніе. Такъ, для великихъ и долговѣчныхъ созда¬ 
ній въ области философіи прежде всего нужно вѣрить въ самозакон- 


21 Если потребуется, я берусь подтвердить это цитатами. 
В. С. Соловьевъ. V. 7 



98 


В. С. Соловьевъ. 


ную и неограниченную силу человѣческаго ума, въ безусловное пре¬ 
восходство чистаго мышленія передъ всѣми прочими видами дѣятель¬ 
ности. Но, наблюдая особенности нашего національнаго характера, 
легко замѣтить, что чисто-русскій даровитый человѣкъ отличается 
именно крайнимъ недовѣріемъ къ силамъ и средствамъ человѣческаго 
ума вообще и своего собственнаго въ частности, а также глубокимъ 
презрѣніемъ къ отвлеченнымъ, умозрительнымъ теоріямъ, ко всему, 
что не имѣетъ явнаго примѣненія къ нравственной или матеріаль¬ 
ной жизни. Эта особенность заставляетъ русскіе умы держаться по 
преимуществу двухъ точекъ зрѣнія: крайняго скептицизма и край¬ 
няго мистицизма. Ясно, что и та, и другая — исключаютъ возмож¬ 
ность настоящей философіи. 

Правда, всякая сколько-нибудь углубленная философская система 
непремѣнно заключаетъ въ себѣ и скептическій и мистическій эле¬ 
менты, но лишь настолько, насколько они не противорѣчатъ само¬ 
увѣренности или самодовлѣющему сознанію человѣческаго ума. Фи¬ 
лософскій скептицизмъ направляетъ свои удары противъ всякаго про¬ 
извольнаго авторитета и противъ всякой мнимой реальности. Фило¬ 
софскій мистицизмъ есть лишь чувство внутренней неразрывной связи 
мыслящаго духа съ абсолютнымъ началомъ всякаго бытія, сознаніе 
существеннаго тождества между познающимъ умомъ и истиннымъ 
иреретомъ познанія. Совсѣмъ не таковы тѣ крайнія настроенія, ко¬ 
торыя характеризуютъ нашъ національный умъ. Русскій скепти¬ 
цизмъ мало похожъ на здравое сомнѣніе Декарта или Канта, имѣв¬ 
шихъ дѣло съ внѣшнею предметностью и съ границами познанія; 
нашъ «скепсисъ», напротивъ, подобно древней софистикѣ, стремится 
поразить самую идею достовѣрности и истины, подорвать самый ин¬ 
тересъ къ познанію: «все одинаково возможно, и все одинаково со¬ 
мнительно» — вотъ его простѣйшая формула. При такой точкѣ 
зрѣнія нашъ умъ, вмѣсто самодѣятельной силы, превращается въ без¬ 
различную и пассивную среду, пропускающую черезъ себя всякія воз¬ 
можности, ни одной не отталкивая и ни орой не задерживая. Но 
подобнымъ образомъ и нашъ національный мистицизмъ стремится не 
къ тому, чтобы поднять силу духа сознаніемъ его внутренняго без¬ 
условнаго превосходства надъ всякою внѣшностью, а, напротивъ, ве¬ 
детъ къ совершенному уничтоженію и поглощенію духовной лично¬ 
сти въ томъ абсолютномъ предметѣ, который она надъ собою при¬ 
знала. Эта безвозвратная потеря себя въ томъ, чтб поставлено выше 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ I. 


99 


себя, выражается, смотря по различію частныхъ характеровъ, то въ 
невозмутимомъ равнодушіи и квіэтизмѣ, то въ самоубійственномъ 
изувѣрствѣ, породившемъ извѣстныя секты въ нашемъ народѣ (са¬ 
мосожигатели, скопцы и т. д.). Такимъ образомъ, если наша фило¬ 
софская мысль обнаруживаетъ теперь мистическое направленіе, — 
ничего болѣе опредѣленнаго о ней пока сказать нельзя, — то она 
навѣрное никакихъ плодовъ не принесетъ на почвѣ нашего національ¬ 
наго мистицизма. Этотъ послѣдній (свойственный, впрочемъ, не 
исключительно русскимъ, а и другимъ полуркимъ народамъ Востока) 
самыми крайностями своими свидѣтельствуетъ, конечно, о нѣкото¬ 
рыхъ силахъ нашей духовной натуры, которыя при иныхъ условіяхъ, 
при болѣе правильномъ и глубокомъ развитіи просвѣщенія и образо¬ 
ванія въ народѣ, могли бы принести хорошіе плоды (по крайней мѣрѣ 
въ области религіозно-нравственной). Во всякомъ случаѣ несомнѣнно 
только одно: мистическое настроеніе этого рода, въ соединеніи съ без¬ 
граничнымъ недовѣріемъ къ раціональному элементу человѣческой и 
міровой жизни, составляетъ умственную почву, рѣшительно неблаго¬ 
пріятную для развитія всякой самобытной и наукообразной фило¬ 
софіи. 

Итакъ, мы не находимъ никакихъ положительныхъ задатковъ 
или хотя бы сколько-нибудь опредѣленныхъ вѣроятностей (въ дан¬ 
ной дѣйствительности, при данныхъ условіяхъ) для великаго и неза¬ 
висимаго будущаго Россіи въ области мысли и знанія. 

ІУ. 

Болѣе основательныя надежды на великую будущность возбу¬ 
ждаетъ, повидимому, русская дѣйствительность въ области изящной 
литературы и искусствъ. Русскій романъ пользуется въ поелѣрее 
время громкою извѣстностью въ Европѣ. Наши лучшіе писатели не 
только высоко цѣнятся тамошними знатоками, но и пріобрѣтаютъ 
популярность въ широкихъ кругахъ образованнаго и полуобразован¬ 
наго европейскаго общества. Въ области чистой поэзіи у насъ, кромѣ 
Пушкина и Лермонтова, есть нѣсколько лириковъ, которыми могла 
бы гордиться любая европейская литература. Произведеніями искус¬ 
ства (въ тѣсномъ смыслѣ) Россія менѣе богата. Однако есть у насъ 
геніальный композиторъ Глинка, а въ области живописи, кромѣ нѣ¬ 
сколькихъ замѣчательныхъ пейзажистовъ и портретистовъ, мы имѣ- 



100 


В. С. Соловьевъ. 


емъ — если вѣрить славянофиламъ — одну великую историческую 
картину — Иванова: «Явленіе Христа народу» 22 . Конечно, всего 
этого еще слишкомъ мало для особаго культурно-историческаго типа, 
который (по воззрѣнію нашего автора) долженъ соперничать не съ 
какою-нибудь отдѣльною европейскою націей, а съ цѣлою Европой, 
со всею совокупностью романо-германскихъ народовъ. Но такъ какъ 
дѣло идетъ о культурно-историческомъ типѣ, еще только слагающем¬ 
ся, то сдѣланное нами въ литературѣ и искусствахъ могло бы несо¬ 
мнѣнно представлять хорошій положительный задатокъ великаго бу¬ 
дущаго. Но для того, чтобы можно было здѣсь признать такой за¬ 
датокъ или зародышъ, безусловно необходимо, чтобы русское эстети¬ 
ческое творчество находилось въ прогрессивномъ развитіи, чтобы оно 
продолжало слѣдовать по восходящей линіи. Такъ ли это на самомъ 
дѣлѣ? 

Когда у насъ такъ возгордились блестящимъ успѣхомъ русскихъ 
романистовъ за границей, никто, кажется, не замѣтилъ одного обстоя¬ 
тельства, что этотъ успѣхъ представлялъ собою лишь громкое эхо 
пашей минувшей славы. Кто они въ самомъ дѣлѣ, эти писатели, 
которымъ такъ рукоплещетъ Западъ? Или покойники, или инва¬ 
лиды. Гоголь, Достоевскій, Тургеневъ — умерли; И. А. Гончаровъ 
самъ подвелъ итоги своей литературной дѣятельности; младшій, но 
самый прославленный изъ пашихъ знаменитыхъ романистовъ, гр. Л. Н. 
Толстой, уже болѣе десяти лѣтъ какъ обратилъ совсѣмъ въ дру¬ 
гую сторону неустанную работу своего ума. Что касается до совре¬ 
менныхъ писателей, то при самой доброжелательной оцѣнкѣ все-таки 
остается несомнѣннымъ, что Европа никогда не будетъ читать пхъ 
произведеній. Чтобы имѣть право допустить, что цвѣтущая эпоха 
нашей литературы, продолжавшаяся около полу столѣтія (отъ «Евге¬ 
нія Онѣгина» до «Анны Карениной»), представляетъ лишь зародышъ 
нашего будущаго творчества, нужно выставить возрастающихъ та¬ 
лантовъ и геніевъ болѣе значительныхъ, нежели Пушкинъ, Гоголь или 

22 Только въ архитектурѣ и скульптурѣ нельзя указать ника¬ 
кого первостепеннаго (въ эстетическомъ смыслѣ) произведенія, создан¬ 
наго русскими. Древніе наши соборы строились иностранными 
зодчими; иностранцу же принадлежитъ единственный выдающійся 
художественный памятникъ, украшающій новую столицу Россіи 
(статуя Петра Великаго). Разумѣется я не говорю здѣсь о томъ 
національномъ характерѣ или вкусѣ различныхъ построекъ, какой 
встрѣчается у всѣхъ народовъ, напр. у абиссинцевъ, коптовъ. 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ I. 


101 


Толстой. Но наши новыя литературныя поколѣнія, которыя имѣ¬ 
ли, однако, время проявить свои силы, не могли произвести ни орого 
писателя, хотя бы лишь приблизительно равнаго старымъ мастерамъ. 
То же самое должно сказать о музыкѣ и объ исторической живописи: 
Глинка п Ивановъ не имѣли преемниковъ одинаковой съ ними вели¬ 
чины. Трудно, кажется, отрицать тотъ очевидный фактъ, что лите¬ 
ратура п искусство въ Россіи идутъ въ послѣднее время по нисходя¬ 
щей линіи (со стороны художественнаго достоинства), и что нѣтъ ни¬ 
чего обѣщающаго намъ, при данныхъ условіяхъ, новый эстетическій 
расцвѣтъ. И въ этой области у насъ такъ же мало положительныхъ 
надеждъ на будущее, какъ и въ области научнаго творчества. 

Хотя это заключеніе и не было еще такъ очевидно въ то время, 
когда писалась «Россія и Европа», однако Н. Я. Данилевскій его пред¬ 
видѣлъ и противопоставилъ ему очень странное соображеніе. Въ 
каждой націи, — говоритъ онъ, — высшее развитіе ея духовныхъ 
силъ слѣдуетъ за кульминаціоннымъ пунктомъ ея политическаго мо¬ 
гущества. — Исторія показываетъ, орако, что бываетъ и против¬ 
ное. Нельзя же изъ числа культурныхъ націй исключить грековъ л 
нѣмцевъ. Внутренній духовный расцвѣтъ Элларі прерарилъ внѣш¬ 
нее политическое торжество эллинизма: вѣкъ Перикла предшество¬ 
валъ вѣку Александра Великаго. Точно такъ же въ Германіи Лессингъ 
и Гёте, Кантъ и Гегель, Моцартъ и Бетховенъ — жили значительно 
ранѣе Бисмарка и Мольтке. Странно, что Данилевскій объ этомъ не 
вспомнилъ; но еще болѣе странно, что онъ не замѣтилъ, какъ его 
мнимый «историческій законъ» въ примѣненіи къ Россіи обращается 
противъ него самого, противъ той цѣли, ради которой онъ его вы¬ 
ставилъ. Какъ доказать, что кульминаціонный пунктъ политическаго 
могущества не былъ уже достигнутъ Россіей, когда послѣ цѣлаго сто¬ 
лѣтія военныхъ и дипломатическихъ успѣховъ эта держава вступила 
въ гигантскую борьбу со всѣми силами Запада, предводимыми Напо¬ 
леономъ I, и, восторжествовавъ въ этой борьбѣ, пріобрѣла политиче¬ 
скую гегемонію надъ цѣлою Европой? И вотъ, согласно «историче¬ 
скому закону», за величайшимъ торжествомъ нашего оружія послѣ¬ 
довалъ золотой вѣкъ нашей литературы. 

Какъ бы то ші было, примѣнять или не примѣнять къ Россіи 
воображаемые историческіе законы, несомнѣннымъ остается то, что 
особый, внѣ-европейскій русско-славянскій культурный типъ, съ своею 
особенною наукой, философіей, литературой и искусствомъ, есть лишь 



102 


В. С. Соловьевъ. 


предметъ произвольныхъ чаяній и гаданій, ибо никакихъ положитель¬ 
ныхъ задатковъ новой самобытной культуры наша дѣйствительность 
не представляетъ. 

Безъ сомнѣнія, русская изящная литература въ своихъ лучшихъ 
произведеніяхъ не лишена оригинальности и внутреннихъ достоинствъ. 
Но если своеобразность и значительность изящной литературы у нѣм¬ 
цевъ, испанцевъ, англичанъ не служатъ для каждой изъ этихъ на¬ 
цій признакомъ особаго культурно-историческаго типа, то нѣтъ здѣсь 
такого признака и для Россіи. Національной нашей самобытности, 
проявившейся, между прочимъ, и въ литературѣ, никто, кажется, и 
не оспаривалъ. Русскій романъ несомнѣнно отличается отъ англій¬ 
скаго, не болѣе, однако, чѣмъ этотъ послѣдній отъ испанскаго. Рус¬ 
скій романъ есть одинъ изъ видовъ европейскаго романа не только 
по формѣ, которую мы получили готовою съ Запада, но также и по 
внутреннимъ особенностямъ, которыя представляютъ лишь видовыя, 
а не родовыя отличія относительно европейскихъ литературъ. Такъ, 
напримѣръ, реализмъ или натурализмъ, какимъ обыкновенно харак¬ 
теризуется нашъ романъ, есть лишь особое видоизмѣненіе того реа¬ 
лизма, который ранѣе появился на Западѣ: Бальзакъ и Теккерей пред¬ 
шествовали нашимъ знаменитымъ писателямъ. 

Какъ русская изящная- литература, при всей своей оригиналь¬ 
ности, есть одна изъ европейскихъ литературъ, такъ и сама Россія, 
при всѣхъ своихъ особенностяхъ, есть одна изъ европейскихъ націй. 
ІІротиворѣчащій этому тезисъ Данилевскаго о нашей внѣ-европейской 
культурной самобытности никакимъ прямымъ доказательствомъ не 
подтверждается; отъ прямой защиты своего положенія уклоняется и 
самъ авторъ «Россіи и Европы», ссылаясь на историческую молодость 
русскаго народа, на особенности его политическаго воспитанія (кото¬ 
рое онъ, впрочемъ, самъ же признаетъ нормальнымъ) и т. п. Убѣди¬ 
тельная сила его воззрѣнія, по мнѣнію его самого и его единомышлен¬ 
никовъ, заключается, главнымъ образомъ, въ общей теоріи «куль¬ 
турно-историческихъ типовъ», изъ которой выводится, какъ частное 
приложеніе, и его взглядъ на отношеніе Россіи къ Европѣ. Разбе¬ 
ремъ же эту теорію безъ всякой иной предвзятой мысли, кромѣ одного 
только требованія, чтобы историческая теорія, враждебная высшимъ 
вселенскимъ идеаламъ, не вступала, по крайней мѣрѣ, въ противо¬ 
рѣчіе съ тою историческою дѣйствительностью, которую она должна 
объяснять. 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ I. 


103 


V. 

Утверждаясь въ своемъ національномъ эгоизмѣ, обособляясь отъ 
прочаго христіанскаго міра, Россія всегда оказывалась безсильною про¬ 
извести что-нибудь великое или хотя бы просто значительное. Только 
при самомъ тѣсномъ, внѣшнемъ и внутреннемъ общеніи съ Европой, 
русская жизнь производила дѣйствительно великія явленія (реформа 
Петра Великаго, поэзія Пушкина). Это не мѣшаетъ, конечно, Рос¬ 
сіи представлять и на пути національнаго обособленія многія ори¬ 
гинальныя черты, несвойственныя никакой другой европейской на¬ 
ціи. Вопросъ лишь въ томъ, насколько цѣнны эти оригинальныя 
черты. Огромная Китайская Имперія, несмотря на все сочувствіе къ 
ней Данилевскаго, не одарила и навѣрное не одаритъ міръ никакою 
высокою идеей и никакимъ великимъ подвигомъ; она не внесла и не 
внесетъ никакого вѣковѣчнаго вклада въ общее достояніе человѣче¬ 
скаго духа. Это не препятствуетъ, однако, китайцамъ быть чрезвы¬ 
чайно оригинальнымъ и весьма изобрѣтательнымъ народомъ. Дани¬ 
левскій съ большимъ уваженіемъ перечисляетъ всѣ ихъ изобрѣтенія. 
Между прочимъ, «порохъ, книгопечатаніе, компасъ, писчая бумага 
давно уже извѣстны китайцамъ и, вѣроятно (?), даже отъ нихъ за¬ 
несены въ Европу » 23 . Занесены ли, въ самомъ дѣлѣ, изъ Китая 
въ Европу эти изобрѣтенія — мы не знаемъ, но что сами китайцы 
ничего важнаго изъ нихъ не сдѣлали — это извѣстно навѣрное. Во¬ 
обще китайская оригинальность обнаруживается болѣе всего отрица¬ 
тельнымъ или дефективнымъ образомъ. Какъ оригинальная китай¬ 
ская живопись отличается отъ европейской отсутствіемъ перспективы, 
такъ оригинальность китайскаго книгопечатанія, сравнительно съ 
европейскимъ, выразилась лишь въ отсутствіи подвижного шрифта. 
Впрочемъ, и это несовершенное книгопечатаніе было, пожалуй, из¬ 
лишнимъ, такъ какъ кромѣ загадочныхъ метафизическихъ изреченій 
Лаже, вѣроятно навѣянныхъ извнѣ индійскою теософіей, китайскій 
умъ не произвелъ ничего достойнаго быть увѣковѣченнымъ. Та «гро¬ 
мадная литература», о которой говоритъ Данилевскій, громадна лпшь 
въ количественномъ отношеніи. И сомнительное изобрѣтеніе китай¬ 
цами компаса было для шіхъ, во всякомъ случаѣ, безполезно, такъ 
какъ въ открытое море они не пускались и новыхъ странъ не от- 


23 „Россія и Европа*, 2-е изд., стр. 74. 



104 


В. С. Соловьевъ. 


крывали. Также и изобрѣтеніе плохого пороха не пошло имъ въ 
прокъ при отсутствіи порядочнаго войска, и свои военные изъяны пе 
удалось имъ восполнить, какъ извѣстно, даже при помощи другого 
оригинальнаго изобрѣтенія: запугиванія европейцевъ посредствомъ чу¬ 
довищъ, намалеванныхъ на крѣпостныхъ стѣнахъ. Россія со вре¬ 
менъ Петра Великаго имѣетъ передъ Китаемъ то несомнѣнное пре¬ 
имущество, что наши войска и крѣпости снабжены настоящими евро¬ 
пейскими орудіями, а роль картонныхъ пушекъ и фантастическихъ 
драконовъ для устрашенія Европы предоставлена исключительно па¬ 
тріотической журналистикѣ. И если, съ другой стороны, мы не изоб¬ 
рѣли даже плохого пороха и плохого книгопечатанія, подобно китай¬ 
цамъ, то все-таки въ разныхъ оригинальныхъ отличіяхъ у насъ нѣтъ 
недостатка. Не перечисляя ихъ всѣхъ, укажу на одну, повидимому, 
мелкую, но чрезвычайно характерную особенность. Въ то время, 
какъ всѣ европейскія націи пользуются исправленнымъ грегоріанскимъ 
календаремъ, мы продолжаемъ упорно держаться стараго юліанскаго, 
отставая отъ Европы и отъ солнца на 12, а скоро и на 13 дней. 
Оригинальность наша состоитъ здѣсь, впрочемъ, лишь въ предпочте¬ 
ніи плохого хорошему, такъ какъ самое это плохое не есть наше соб¬ 
ственное, а тоже общеевропейское, или общечеловѣческое, по только 
оставленное другими за негодностью. 

Эта оригинальная черта въ области бытовой вспомнилась мнѣ 
по поводу такого же оригинальнаго явленія въ области русской мысли. 
Идея племенныхъ и народныхъ дѣленій (принятая какъ высшій и 
окончательный культурно-историческій принципъ) столь же мало, 
какъ и юліанскій календарь, принадлежитъ русской изобрѣтательно¬ 
сти. Со временъ вавилонскаго столпотворенія мысль и жизнь всѣхъ 
пародовъ имѣли въ основѣ своей эту идею національной исключитель¬ 
ности. Но европейское сознаніе, въ особенности благодаря христіан¬ 
ству, возвысилось рѣшительно надъ этимъ, по преимуществу языче¬ 
скимъ пачаломъ и, несмотря даже на позднѣйшую націоналистиче¬ 
скую реакцію, никогда не отрекалось вполнѣ отъ высшей идеи еди¬ 
наго человѣчества. Схватиться за низшій, на 2000 лѣтъ опережен¬ 
ный человѣческимъ сознаніемъ, языческій принципъ суждено было 
лишь русскому уму. Видѣть въ этомъ попятномъ движеніи мысли 
какую-нибудь положительную, а не «дефективную» только оригиналь¬ 
ность, искать здѣсь проявленія или хотя бы только предвѣщанія на¬ 
шей духовной самобытности было бы такъ же неосновательно,, какъ 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ I. 


105 


и гордиться вѣрностью Россіи негодному юліанскому календарю. До¬ 
стойно ли великаго народа проявлять свою оригинальность въ томъ, 
чтобы противорѣчить разумному ходу исторіи, или теченію свѣтилъ 
небесныхъ? 

Тотъ обширный и законченный періодъ въ жизни историческихъ 
пародовъ, который называется древнею исторіей, рядомъ съ господ¬ 
ствомъ національнаго сепаратизма, представляетъ, однако, несомнѣн¬ 
ное движеніе впередъ въ смыслѣ все большаго и большаго объеди¬ 
ненія чуждыхъ вначалѣ и враждебныхъ другъ другу народностей и 
государствъ. Тѣ націи, которыя не принимали участія въ этомъ дви¬ 
женіи, получили тѣмъ самымъ совершенно особый анти-историческій 
характеръ, и самъ Данилевскій поневолѣ долженъ отнести эти на¬ 
ціи въ особую группу подъ названіемъ уединенныхъ культурно-исто¬ 
рическихъ типовъ въ противоположность типамъ преемственнымъ. 
Останавливаясь на этихъ послѣднихъ, мы видимъ, что политическая 
п культурная централизація не ограничивалась здѣсь отдѣльными на¬ 
родами, ни даже опредѣленными группами народовъ, а стремилась 
перейти въ такъ называемое всемірное владычество, и это стремленіе 
дѣйствительно приближалось все болѣе и болѣе къ своей цѣли, хотя 
и не могло осуществиться вполнѣ. Монархія Кира и Дарія далеко 
не была только выраженіемъ иранскаго' культурно-историческаго 
типа, смѣнившаго типъ халдейскій. Вобравши въ себя всю прежнюю 
асепро-вавилонскую монархію и широко раздвинувшись во всѣ сто¬ 
роны между Греціей и Индіей, Скиѳіей и Эѳіопіей, держава великаго 
царя во все время своего процвѣтанія обнимала собою не одинъ, а 
по крайней мѣрѣ цѣлыхъ четыре культурно-историческихъ Типа (по 
классификаціи Данилевскаго), а именно: мидо-персидскій, сиро-хал¬ 
дейскій, египетскій и еврейскій, изъ коихъ каждый, подчиняясь поли¬ 
тическому, а до нѣкоторой степени и культурному единству цѣлаго, 
сохранялъ, однако, своп главныя образовательныя особенности и вовсе 
не становился простымъ этнографическимъ матеріаломъ. Царство 
Александра Македонскаго (распавшееся послѣ него лишь политически, 
но сохранившее во воемъ объемѣ номе культурное ернство элли¬ 
низма) расширило предѣлы прежней міровой державы, включивши въ 
нихъ съ Запада всю область греческаго типа, а на Востокѣ захва¬ 
тивши часть Индіи. Наконецъ, Римская имперія (которой нельзя же 
отказать въ названіи всемірной, на томъ основаніи, что она не про- 



106 


В. С. Соловьевъ. 


стирались на готтентотовъ и ацтековъ), вмѣстѣ съ новымъ культур¬ 
нымъ элементомъ, латинскимъ, ввела въ общее движеніе исторіи всю 
Западную Европу и Сѣверную Африку, соединивъ съ ними весь захва¬ 
ченный Римомъ міръ восточно-эллинской культуры 2 *. 

Итакъ, вмѣсто простой смѣны культурно-историческихъ типовъ, 
;(ревняя исторія представляетъ намъ постепенное ихъ собираніе чрезъ 
подчиненіе болѣе узкихъ и частныхъ образовательныхъ элементовъ 
началамъ болѣе широкой и универсальной культуры. Подъ конецъ 
этого процесса вся сцена исторіи занимается единою Римскою Импе¬ 
ріей, не смѣнившею только, а совжытвшею въ себѣ всѣ прежніе 
преемственно выступавшіе культурно-историческіе типы. Внѣ этой 
воистину всемірной имперіи остаются или отживающіе свой вѣкъ 
уединенные культурные типы, или же безформенная масса дикихъ 
и полудикихъ племенъ. 

Но еще важнѣе этого внѣшняго объединенія историческаго чело¬ 
вѣчества въ Римской имперіи было развитіе самой идеи единаго че¬ 
ловѣчества. Среди языческаго міра 25 эту идею не могли выработать 
ни восточные народы, слишкомъ подчиненные мѣстнымъ условіямъ 
въ своемъ міровоззрѣніи, ни греки, слишкомъ самодовольные въ своей 
высокой національной культурѣ и отождествлявшіе человѣчество съ 
эллинизмомъ (несмотря на отвлеченный космополитизмъ кинической 
и стоической школы). Величайшіе представители собственно-грече¬ 
ской мысли, Платонъ и Аристотель, не были способны подняться до 
идеи единаго человѣчества. Только въ Римѣ нашлась благопріятная 
умственная почва для этой идеи: съ полною опредѣленностью и по¬ 
слѣдовательностью ее поняли и провозгласили римскіе философы и 
римскіе юристы. 

Тогда какъ великій Стагиритъ возводилъ въ принципъ и объ¬ 
являлъ навѣки неустранимою противоположность между эллинами и 
варварами, между свободными и рабами, такіе, сравнительно съ нимъ 


24 Тотъ восточный край, который римляне должпы были усту¬ 
пить варварскому Парѳянскому царству, совершенно уничтоженъ 
сравнительно съ огромнымъ приращеніемъ культурной области па 
Западѣ. 

25 Говорю языческаго, ибо у евреевъ, помимо ихъ великихъ про¬ 
роковъ, уже въ древнѣйшемъ памятникѣ ихъ исторіи все человѣ¬ 
чествопредставлено какъ родъ одного человѣка: да софер тпл’дот адп.н 
(Бытія V, 1). 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ I. 


107 


неважные, философы, какъ Цицеронъ и Сенека, одновременно съ хри¬ 
стіанствомъ, возвѣщали существенное равенство всѣхъ людей. «При¬ 
рода предписываетъ, — писалъ Цицеронъ, — чтобы человѣкъ помо¬ 
галъ человѣку, кто бы тотъ ни былъ, по той самой причинѣ, что 
онъ человѣкъ» (Ьос паіпга ргаезсгіЪіѣ, ій Ьошо Ьотіпі, цшеитцне 
зіі, оЬ еат ірзат саизаш циой із Ьошо зй, сопзиЙш теій) 23 . — 
«Должно сходиться въ общеніи .любви со своими, за своихъ же по¬ 
читать всѣхъ соединенныхъ человѣческою природою» - 7 . — «Мудрый 
признаетъ себя гражданиномъ всего міра, какъ бы орого города» 28 .— 
' Всѣ мы, — пишетъ Сенека, — члены одного огромнаго тѣла. При¬ 
рода хотѣла, чтобы мы всѣ были родными, порождая насъ изъ орихъ 
и тѣхъ же началъ и для орой и той же цѣли. Отсюда происхо- 
ртъ у насъ взаимное сочувствіе, отсюда общительность: справедли¬ 
вость и право не имѣютъ иного основанія. Общество человѣческое 
похоже на сводъ, гдѣ различные камни, держась другъ за друга, обез¬ 
печиваютъ прочность цѣлаго» 2Э . Уже Цицеронъ, исходя изъ идеи 
солидарности всего человѣчества, заключалъ, что права войны должны 
быть ограничены. Сенека же осуждаетъ войну безусловно. Онъ спра¬ 
шиваетъ, почему человѣкъ, убивающій другого, подвергается нака¬ 
занію, тоща какъ убійство цѣлаго народа почитается и прославля¬ 
ется? Развѣ свойство и имя преступленія измѣняются отъ того, 
что его совершаютъ въ воинской одеждѣ? Съ той же точки зрѣнія 
Сенека самымъ рѣшительнымъ образомъ возстаетъ противъ боя гла¬ 
діаторовъ и провозглашаетъ за семнадцать вѣковъ до Канта, что че¬ 
ловѣкъ не можетъ быть только средствомъ для человѣка, а имѣетъ 
свое собственное неприкосновенное значеніе: Ьошо гез засга Ьотіпі 
человѣкъ — святыня человѣку). Этотъ принципъ Сенека распро¬ 
страняетъ какъ на чужеземцевъ, такъ и на рабовъ, за которыми онъ 
признаетъ всю силу человѣческихъ правъ. Онъ возстаетъ противъ 
самаго имени рабства и хочетъ, чтобы рабовъ звалп «смиренными 
друзьями» — Ьшпііез атісі 30 . 

Подобныя мысли не были въ Римѣ только убѣжденіемъ отдѣлы- 


20 Сісего, Бе оШсііз, III, стр. 6. 

27 Сісего, Бе Іе^іЪиз, I, стр. 23. 

28 ІЪігіепь 

29 Оазіоп Воіззіег, „Ьа КеВДоп Вотаіпе сГАи&изІе аих Апіопіпз* 4 , 
Рагіз, 1874, т. И, стр. 90, 91. 

30 ІЪійет, 91—92. 



108 


В. С. Соловьевъ. 


ныхъ лидъ иди ученіемъ какой-нибудь философской школы (какъ у 
греческихъ стоиковъ). Идея существеннаго равенства "всѣхъ людей 
есть неотъемлемая принадлежность римскаго права. Самое понятіе: 
]‘н8 паіигаіе, установленное римскими юристами, совершенно отри¬ 
цаетъ всякую коренную и непреложную неравномѣрность между 
людьми и народами. Вопреки Аристотелю, утверждавшему въ своей 
политикѣ, что есть племена и люди, самою природою предназначен¬ 
ные къ рабству, римскіе юристы рѣшительно заявляли, что всѣ ро¬ 
дятся съ одинаковымъ естественнымъ правомъ на свободу и что раб¬ 
ство есть лишь позднѣйшее злоупотребленіе (иіроіе сшп ]'иге найі- 
гаіі ошпез ІіЬегі назеегеШиг, зеб розіеа... зегѵііиз іптазіі) 31 . 

Если внѣшнее единство Римской Имперіи съ ея военными доро¬ 
гами матеріально облегчило и ускорило всесвѣтное распространеніе 
евангельской проповѣди, какъ это замѣчали еще древніе христіанскіе 
писатели 32 , то гуманитарныя начала римскихъ юристовъ и римскихъ 
философовъ подготовили умственную почву для воспріятія самой нрав¬ 
ственной идеи христіанства, по существу своему общечеловѣческой и 
сверхнародной. Преданіе о личномъ знакомствѣ апостола Павла съ 
Сенекой, сомнительное фактически, вѣрно указываетъ на естествен¬ 
ное сродство между универсализмомъ римскаго разума, завершившимъ 
исторію язычества, и началомъ новой универсальной религіи, оживив¬ 
шей объединенное въ Римѣ человѣчество. Сенека, отрицающій вой¬ 
ну и рабство, и апостолъ Павелъ, провозглашающій, что отнынѣ 
нѣтъ болѣе раздѣленія между эллиномъ и варваромъ, рабомъ и сво¬ 
боднымъ, — эти два лица изъ двухъ столь далекихъ «культурно- 
историческихъ типовъ» были во всякомъ случаѣ близки между со¬ 
бою, независимо отъ личныхъ свиданій и переписокъ. Случайное 
знакомство двухъ историческихъ лицъ есть только любопытный во¬ 
просъ, но совпаденіе двухъ разнородныхъ мысленныхъ теченій въ 
одной универсальной идеѣ есть несомнѣнное и огромное событіе, ко¬ 
торымъ обозначилось самое средоточіе всемірной исторіи. А если еди¬ 
ной всемірной исторіи нѣтъ, если существуютъ только національныя 
или племенныя культуры, то какъ понять и объяснить эту духовную 
связь между языческимъ философствомъ изъ Испаніи и христіанскимъ 


81 Бі^езіа, т. I, стр. 1, 4. 

82 „Самъ Богъ, — говоритъ ІІрудендій, — покорилъ всѣ народы 
римлянамъ, чтобы уготовать пути Христу 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ I. 


109 


апостоломъ пзъ Іудеи, которые сошлись въ Римѣ, чтобы проповѣды- 
вать всечеловѣческое единство? 

Какъ ни далека еще наша дѣйствительность отъ исполненія 
нравственныхъ требованій апостола Павла, или хотя бы Сенеки, но 
проповѣдь всечеловѣческаго единенія не пропала даромъ. Изъ нея 
вышелъ новый культурный міръ, который при всѣхъ своихъ практи¬ 
ческихъ грѣхахъ, при всѣхъ своихъ частныхъ раздѣленіяхъ и междо¬ 
усобіяхъ все-таки представляетъ великое идеальное единство пле¬ 
менъ и народовъ, настолько превосходящее, и объемомъ, и глубиною, 
единство Римской имперіи, насколько сама эта имперія прѳвосхорла 
всѣ бывшія до нея попытки всемірнаго владычества. Народы но¬ 
вой христіанской Европы, воспринявъ заразъ изъ Рима и изъ Гали¬ 
леи истину единаго по природѣ и по нравственному назначенію че¬ 
ловѣчества, никогда не отрекались въ принципѣ отъ этой истины. 
Она осталась неприкосновенною даже для крайностей возродившагося 
въ нынѣшнемъ вѣкѣ націонализма. Самъ Фихте ставилъ нѣмецкій 
народъ на исключительную высоту только потому, что видѣлъ въ 
этомъ народѣ сосредоточенный разумъ всего человѣчества, единаго и 
нераздѣльнаго. Только русскому отраженію іевропейскаго націона¬ 
лизма принадлежитъ сомнительная заслуга — рѣшительно отказаться 
отъ лучшихъ завѣтовъ исторіи и отъ высшихъ требованій христіан¬ 
ской религіи и вернуться къ грубо-языческому, не только до-христі- 
анскому, но даже до-римскому воззрѣнію. 

Принимаясь за свой трудъ подъ вліяніемъ искренняго, хотя 
слишкомъ узкаго и неразумнаго патріотизма, покойный Данилевскій 
имѣлъ въ виду практическую цѣль: поднять національную самоувѣ¬ 
ренность въ русскомъ обществѣ и исцѣлить его отъ болѣзни «евро- 
пейничанья». Но, при очевидной невозможности прямымъ образомъ 
доказать великую культурную самобытность Россіи и ея коренную и 
окончательную отдѣльность отъ Европы, нашъ авторъ вынужденъ 
былъ избрать для своей цѣли окольный путь общихъ теоретическихъ 
соображеній. На этомъ пути онъ открылъ (такъ, по крайней мѣрѣ, 
ему показалось) новую «естественную систему» исторіи, изъ кото¬ 
рой съ необходимостью слѣдовали желательныя для него заключенія 
объ отношеніяхъ между Россіей и Европой 33 . Переходя теперь къ 

за Эта система была, какъ читатели увидятъ во второмъ выпускѣ 
„Нац. вопр.“, „открыта” за двѣнадцать лѣтъ до того однимъ малоиз¬ 
вѣстнымъ нѣмецкимъ историкомъ. 



110 


В. С. Соловьевъ. 


разбору этой предполагаемой «естественной системы» и ея примѣ¬ 
ненія къ Россіи, я и тутъ долженъ напомнить добросовѣстнымъ чи¬ 
тателямъ, что разбираемый мною авторъ могъ со всѣхъ сторонъ и 
до конца высказывать свои воззрѣнія, тоща какъ я далеко не имѣю 
этого преимущества. Поэтому, отвѣчая за все, что я говорю, я ни¬ 
какъ не могу брать на себя отвѣтственность за то, о чемъ мнѣ 
приходится умалчивать. 


VI. 

Возставая противъ общепринятыхъ дѣленій человѣчества, какъ 
географическихъ (по частямъ свѣта), такъ и историческихъ (древ¬ 
няя, среряя и новая исторія), возставая противъ такой классифика¬ 
ціи за ея искусственность, неточность и нелогичность, Данилевскій 
противопоставляетъ ей рядъ «естественныхъ группъ», подъ названі¬ 
емъ культурно-историческихъ типовъ. Для тѣхъ, кто виртъ въ че¬ 
ловѣчествѣ единое живое цѣлое, вопросъ о томъ или другомъ распре¬ 
дѣленіи частей этого цѣлаго имѣетъ во всякомъ случаѣ лишь вто¬ 
ростепенное значеніе. Съ этой точки зрѣнія важнѣе всего та общая 
задача, надъ разрѣшеніемъ которой должны совмѣстно трудиться всѣ 
части человѣчества. Иначе представляется дѣло для Даниловскаго. 
Въ человѣчествѣ онъ виртъ только отвлеченное понятіе, лишенное 
всякаго дѣйствительнаго значенія 34 , поэтому отдѣльнымъ племеннымъ 
и національнымъ группамъ онъ долженъ не только приписывать пол¬ 
ную и независимую реальность, но и признавать въ нихъ высшее 
и окончательное выраженіе соціальнаго единства для человѣкаТа¬ 
кимъ образомъ, вопросъ объ этихъ группахъ получаетъ для него исклю¬ 
чительную важность, какая никѣмъ никогда не имѣлась въ виду при 
общепринятыхъ классификаціяхъ. Къ тому же, упрекая эти послѣд¬ 
нія за искусственность и нелогичность, нашъ авторъ тѣмъ самымъ 
обязывался представить въ своей «системѣ» вполнѣ естественное, 
строго-опредѣленное и правильное дѣленіе. Его «культурно-истори¬ 
ческіе типы» должны быть группами дѣйствительно обособленными, 
ясно и несомнѣнно разграниченными между собою по одному неизмѣн¬ 
ному и существенному признаку дѣленія. 

Между тѣмъ эту основную задачу, столь важную съ его точки 
зрѣнія, нашъ авторъ разрѣшаетъ самымъ страннымъ и неожиданнымъ 

34 „Россія и Европа", стр. 107. 

35 ІЬ. раазіт. 



Національный вопросъ въ Россш. Выпускъ I. 


111 


образомъ. Заявивши, что «естественная система исторіи должна за¬ 
ключаться въ различіи культурно-историческихъ типовъ развитія, 
какъ главнаго основанія ея дѣленій, отъ степеней развитія, по кото¬ 
рымъ только эти типы (а не совокупность историческихъ явленій) 
могутъ подраздѣляться» 36 , онъ продолжаетъ: «отысканіе и перечи¬ 
сленіе этихъ типовъ не представляютъ никакого затрудненія, такъ 
какъ они общеизвѣстны. За ними не признавалось только ихъ пер¬ 
востепеннаго значенія, которое, вопреки правиламъ естественной си¬ 
стемы и даже просто здраваго смысла, подчинялось произвольному и, 
какъ мы видѣли, совершенно нераціональному дѣленію по степенямъ 
развитія. Эти культурно-историческіе типы или самобытныя циви¬ 
лизаціи, расположенныя въ хронологическомъ порядкѣ, суть: 1) еги¬ 
петскій, 2) китайскій, 3) ассирійско-вавилоно-финикійскій, халдейскій 
или древне-семитическій, 4) индійскій, 5) иранскій, 6) еврейскій, 7) 
греческій, 8) римскій, 9) новосѳмитическій или аравійскій и 10) гер¬ 
мано-романскій или европейскій. Къ нимъ можно еще, пожалуй, 
причислить два американскіе типа (мексиканскій и перуанскій), по¬ 
гибшіе насильственною смертью и не успѣвшіе совершить своего раз¬ 
витія» зт . 

Мы не думаемъ, чтобы въ отвергаемой Данилевскимъ обыкновен¬ 
ной классификаціи историческихъ явленій было такъ много произ¬ 
вольнаго и нераціональнаго, какъ въ этой зоі-бізапі «естественной» 
системѣ исторіи. О нераціональности ея мы скажемъ далѣе болѣе 
подробно. Но съ перваго же взгляда поражаешься крайнею произ¬ 
вольностью этого дѣленія. Почему принято столько типовъ, а не 
больше или меньше, почему одни народы выдѣлены въ особые типы, 
а другіе слиты вмѣстѣ? Единственное основаніе, на которое ссыла¬ 
ется самъ авторъ, есть общеизвѣстность, какъ будто онъ не зналъ, 
сколько разъ въ исторіи знаній общеизвѣстное оказывалось только 
общимъ заблужденіемъ. Въ особенности составителямъ естественныхъ 
системъ приходилось устранять многое общеизвѣстное. Иначе, на¬ 
примѣръ, въ классификаціи животныхъ пришлось бы признать кита 
за рыбу, а личинки всякихъ насѣкомыхъ отнести въ отдѣлъ червей. 
Но, съ другой стороны, приведенная таблица историческихъ типовъ 
едва ли обладаетъ и такою слабою опорою какъ «общеизвѣстность». 


36 „Россія и Европа", стр. 90. 

37 „Россія н Европа", стр. 91 



112 


В. С. Соловьевъ. 


Общеизвѣстно, напримѣръ, что рядомъ съ Китаемъ существуетъ со¬ 
вершенно обособленная и весьма своеобразная культурная страна — 
•Японія, но ее почему-то исключили изъ естественной системы. 
Также общеизвѣстно, что греки и римляне настолько тѣсно и все¬ 
сторонне связаны въ культурномъ отношеніи, что ихъ всегда подво¬ 
дили подъ одинъ историческій типъ — такъ называемой классической 
древности; но эта естественная связь почему-то порвана въ «есте¬ 
ственной» системѣ нашего автора. Не видно также, почему онъ ду¬ 
маетъ, что мексиканскій и перуанскій типы насильственно погибли, 
не успѣвши совершить своего развитія. Одинъ фактъ завоеванія 
этихъ странъ испанцами далеко не достаточенъ для такого заключе¬ 
нія, ибо быть завоеванными есть обыкновенная судьба народовъ п 
царствъ: развѣ Египетъ не былъ завоеванъ персами, а потомъ гре¬ 
ками, греки — римлянами,. Ри$^— германцами? а вѣдь все это. 
по Данилевскому, завершенные культурные типы. То, что намъ из¬ 
вѣстно о царствахъ ацтековъ и инковъ, несомпѣнно показываетъ, 
что ко времени прихода испанцевъ своеобразная мѣстная культура 
у обоихъ этихъ народовъ достигла крайнихъ предѣловъ своего раз¬ 
витія, дошла, такъ сказать, до абсурда, вслѣдствіе чего горсти испан¬ 
цевъ и было такъ легко съ ними покончить. 

Сославшись безъ достаточнаго основанія на «общеизвѣстность», 
нашъ авторъ не предпослалъ своей таблицѣ прямого опредѣленія 
того, что онъ признаетъ за особый культурно-историческій типъ. 
Лишь переходя къ нѣкоторымъ общимъ выводамъ, которымъ дается 
громкое и не совсѣмъ умѣстное названіе законовъ историческаго раз¬ 
витія, Данилевскій, подъ видомъ перваго изъ этихъ «законовъ», опре¬ 
дѣляетъ и самое понятіе культурно-историческаго типа. Вотъ это 
опредѣленіе: «Законъ I. Всякое племя или семейство народовъ, ха¬ 
рактеризуемое отдѣльнымъ языкомъ, или группою языковъ, довольно 
близкихъ между собою — для того, чтобы сродство ихъ ощущалось 
непосредственно, безъ глубокихъ филологическихъ изысканій, соста¬ 
вляетъ самобытный культурно-историческій типъ, если оно вообще 
по своимъ духовнымъ задаткамъ способно къ историческому развитію 
и вышло уже изъ младенчества» 38 . Итакъ, языкъ есть тотъ су¬ 
щественный признакъ, которымъ прежде всего опредѣляется само¬ 
стоятельное существованіе культурно-историческаго типа. Посмо- 


Россія и Европа", стр. 94. 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ I. 


113 


тримъ, насколько этому соотвѣтствуютъ тѣ историческія группы, 
которыя Данилевскій принимаетъ въ своей «естественной системѣ». 

И, во-первыхъ, съ этой точки зрѣнія, откуда взялось цѣлыхъ 
три культурно-историческихъ типа для одного семитическаго пле¬ 
мени, которое говорило и говоритъ на языкахъ, настолько близкихъ 
другъ къ другу, что, напримѣръ, Ренанъ признаетъ неточнымъ даже 
самое выраженіе «семитическіе языки», такъ какъ существуетъ соб¬ 
ственно только одинъ семитическій языкъ? 39 . «Изъ десяти куль¬ 
турно-историческихъ типовъ, — поясняетъ Данилевскій (стр. 95),— 
развитіе которыхъ составляетъ содержаніе всемірной исторіи, три 
принадлежатъ племенамъ семитической природы или расы, и каждое 
племя, характеризованное однимъ изъ трехъ языковъ семитической 
группы, — халдейекимъ, еврейскимъ и арабскимъ, имѣло свою само¬ 
бытную цивилизацію». Въ самомъ дѣлѣ, въ семитическихъ діалек¬ 
тахъ различаются три отдѣла: сѣверный или арамейскій (куда при- 
нарѳжатъ халдейское и сирское нарѣчія), средній или хананейскій 
(еврейское, финикійское и проч.) и южный или арабскій. Но во- 
первыхъ, всѣ эти отдѣлы несомнѣнно составляютъ вмѣстѣ одну 
«группу языковъ, довольно близкихъ между собою ря того, чтобы 
сродство ихъ ощущалось непосредственно» и, слѣдовательно, по 
этому собственному опредѣленію нашего автора, всѣ семитическіе на¬ 
роды должны бы образовать только одинъ культурно-историческій 
типъ. А во-вторыхъ, если даже и раздѣлять эти народы на три осо¬ 
быхъ типа соотвѣтственно тремъ отдѣламъ семитическихъ діалек¬ 
товъ, то и тутъ все-таки классификація нашего автора оказывается 
грубо ошибочной. Что такое значить въ самомъ дѣлѣ его ассирій- 
еко-вавилоно-</шжгйжй или халдейскій культурно-историческій 
типъ? Очевидно, Данилевскій думалъ, что финикіяне говорили по- 


39 „Сез ігоіз (ііѵізіопз (Гагатееп, 1е сЬапапёеп еі ГагаЬе) зопі 
тоіпз сеііез сіѳ ігоіз Іап^иез (Іізііпеіез дие сіе ігоіз а#ез (Типе тёте 
Іап&ие, сіе ігоіз рЬазез раг 1е8^ие11ез а раззё 1ѳ Іап^аде зётііщие, 
запз ^атаіз регбге 1е сагаеіёге ргітіШ <іѳ зоа ібепіііё* (Егпезі 
Кедап, „Нізіоіге ^ёпёгаіе еі зузіёте сотрагё <іез Іап&иез зётііщиез". 
Рагіз, 1885, іоте I, рр. 97—98). II далѣе, доказывая, что арамейскій, 
еврейскій и даже арабскій діалекты переходили другъ въ друга въ 
живомъ говорѣ и могутъ быть точно разграничены только въ книж¬ 
номъ языкѣ, Ренанъ замѣчаетъ: „іапі іі езі ѵгаі ^ие, (Іапз ип зепз 
^ёпёгаі, іі п’у а гееПешепі ^и’ипѳ зеиіе Іап^ие зётіііцие“ (іЪій., 
рр. 133-134). 

В. С. Соловьевъ. V. 8 



114 


В. С. Соловьевъ. 


халдейски, или что ихъ нарѣчіе принадлежало къ арамейскому от¬ 
дѣлу семитическихъ языковъ (или языка). Но въ дѣйствительности 
финикійское нарѣчіе вмѣстѣ съ европейскимъ (съ которымъ оно было 
почти тождественно) относятся не къ этому, а къ другому (хана- 
нейскому или среднему) отдѣлу 40 . Такимъ образомъ, по языку, фи¬ 
никіяне тѣснѣйшимъ образомъ примыкаютъ не къ ассиріянамъ и ва¬ 
вилонянамъ, а къ евреямъ. И если кромѣ языка, они имѣли мало 
культурной общности съ народомъ Израильскимъ, то еще менѣе имѣли 
они ея съ ассиро-халдейскимъ типомъ. Этотъ послѣдній образовался 
подъ сильнымъ этнографическимъ и культурнымъ воздѣйствіемъ двухъ 
не-семитическихъ элементовъ (шумэро-аккадійскаго, съ одной сто¬ 
роны, и арійскаго — съ другой), которые нераздѣльно вошли въ его 
составъ и сообщили Ассиро-Вавилонскому царству его своеобразный 
и религіозный и политическій строй, ничего общаго съ финикійскою 
культурою не имѣвшій 41 . Религія халдейская (по всей вѣроятности 
цѣликомъ воспринятая отъ аккадійцевъ) отличается, какъ извѣстно, 
сложною іерархическою системой божественныхъ и демоническихъ 
силъ (послѣ единаго верховнаго существа двѣ тріады главныхъ бо¬ 
говъ, потомъ пять планетныхъ божествъ и затѣмъ безчисленное мно¬ 
жество добрыхъ и злыхъ духовъ), магическимъ и заклинатѳльнымъ 
характеромъ культа, организованными кастами волхвовъ, гадателей, 
астрологовъ. Совершенно иной характеръ представляетъ финикій¬ 
ская религія 42 , чуждая всякой теософіи, чувственно-натуралистиче¬ 
ская, съ весьма несложнымъ пантеономъ, состоявшимъ, въ сущности, 
лишь изъ рухъ солнечныхъ боговъ да двухъ женскихъ божествъ, но¬ 
сившихъ только множество тошныхъ названій, съ отсутствіемъ орга¬ 
низованнаго священства, съ культомъ преимущественно жертвен¬ 
нымъ, а не магическимъ. Такой же контрастъ представляется въ по- 


' 40 „Ьа іап^ие сіѳз іпзсгірііопз рЬёпісіеппез, — говоритъ Ре¬ 

нанъ, — еаі ргещие Ле ГкёЪгеи риг“ (іЬій., стр.179, также 184, 186). 

41 Насколько сильнымъ признается участіе несемитическихъ 
(аккадійскихъ и арійскихъ) началъ въ образованіи ассиро-вавилонской 
культуры, можно видѣть, напримѣръ, изъ слѣдующаго утвержденія 
Ренана: „Ь’оріпіоп, циі ге§аг<1е іез етрігѳз йѳ Міпіѵѳ ѳі сіе ВаЪуІопе 
сотте зётНщиѳз, не реиі §иёге ёіге зоиіепие ^ие раг без регзоппез 
ё4гап§ёгѳз аих ёіийез зётііщиѳз (іЪісі., 63). 

42 Аналогіи между этими двумя религіями имѣютъ лишь самый 
общій и неопредѣленный характеръ. Ве всякомъ случаѣ фини¬ 
кійская религія гораздо ближе къ египетской, нежели къ халдейской. 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ I. 


115 


литическомъ отношеніи между военною централизованною деспотіей 
ниневійскихъ и вавилонскихъ царей и коммерческою мѣстною ари¬ 
стократіей финикійскихъ городскихъ республикъ съ ихъ суффіетами. 
Такимъ образомъ, нѣтъ рѣшительно никакого повода ставить въ осо¬ 
бую тѣсную связь эти два, столь различные и даже противоположные, 
культурны© типа. 

Въ этомъ вопросѣ авторъ «естественной системы», при правиль¬ 
номъ разсужденіи, долженъ бы былъ остановиться ва одномъ изъ 
трехъ: или, основываясь на несомнѣнномъ лингвистическомъ един¬ 
ствѣ, отнести всѣхъ семитовъ безразлично къ орому культурно¬ 
историческому типу; или, раздѣляя эту слишкомъ обширную группу 
на меньшія по степени сродства второстепенныхъ діалектовъ, со¬ 
единитъ въ одномъ отдѣлѣ финикіянъ съ евреями; или, наконецъ, 
руководясь при дѣленіи не языкомъ, а совокупностью культурныхъ 
примѣтъ, выдѣлить финикіянъ (съ Карѳагеномъ) въ особый типъ на¬ 
ряду съ халдеями, евреями и арабами. Но Данилевскій вмѣсто этого 
прерочелъ совершенно фантастическое и вовсе уже ни на чемъ не 
основанное сочетаніе Финикіи съ Ассиріей. 

Я распространился объ этой частности не для того, чтобы уко¬ 
рятъ покойнаго писателя въ ошибкѣ, а только потому, что эта 
ошибка, которой такъ легко было бы избѣгнуть, показалась мнѣ яр¬ 
кимъ образчикомъ обще-русской оригинальности, состоящей, главнымъ 
образомъ, въ умственной безпечности. 

А съ другой стороны, несомнѣнная возможность отвести такой 
важной культурной націи, какъ Финикія, любое изъ трехъ мѣстъ въ 
исторической классификаціи (кромѣ того невозможнаго положенія, ка¬ 
кое она занимаетъ въ циазі-естественной системѣ нашего автора), а 
именно: или видѣть въ Финикіи одинъ изъ членовъ ернаго обще- 
семитическаго типа, или признать ее, вмѣстѣ съ еврействомъ, за 
особую хананейскую или кенаанопунійскую группу или, наконецъ, вы¬ 
дѣлить ее въ отдѣльный культурно-историческій типъ, — эта орна- 
ковая возможность принять по этому предмету три различные взгляда, 
изъ коихъ каждый имѣетъ относительное опредѣленіе, ясно показы¬ 
ваетъ, настолько шатокъ и неустойчивъ самый принципъ дѣленія че¬ 
ловѣчества на культурно-историческіе типы, насколько смутно поня¬ 
тіе такого типа, насколько неопредѣленны границы между этими услов¬ 
ными группами, которыя Данилевскій наивно принимаетъ за вполнѣ 
дѣйствительныя единицы. Объ этомъ не стоило бы и говорить, если бы 

8* 



116 


В. С. Соловьевъ. 


мы имѣли дѣло съ обыкновенною приблизительною классификаціей 
историческихъ явленій, а не съ претензіей на строго-опредѣленную 
и точную «естественную систему* исторіи. 

Близкое сродство между греческимъ и латинскимъ языками за¬ 
мѣчалось непосредственно самими древними задолго до «глубокихъ 
филологическихъ изысканій* Боппа и Бюрнуфа. Несмотря на это, а 
также на тѣсную культурную связь между Греціей и Римомъ, Дани¬ 
левскій сдѣлалъ изъ нихъ два особыхъ культурно-историческихъ 
типа. Отвергать дѣйствительную общность этихъ двухъ націй такъ 
же для него легко, какъ и утверждать несуществующее единство 
Финикіи къ Ассиріей. Но всего страннѣе (съ точки зрѣнія «1-го за¬ 
кона* историческаго развитія) совмѣщеніе Данилевскимъ въ одинъ 
культурно-историческій типъ всѣхъ романскихъ и германскихъ на¬ 
родовъ. Кто же коща-нибудь «ощущалъ непосредственно* близкое 
сродство между шведскимъ и испанскимъ языками, между голланд¬ 
скимъ и итальянскимъ? Впрочемъ, желая всячески представить 
Европу какъ только одинъ изъ культурно-историческихъ типовъ на¬ 
ряду съ Китаемъ или Египтомъ, нашъ авторъ доходилъ даже до 
отрицанія вообще національныхъ отличій въ Европѣ. Возражая про¬ 
тивъ тѣхъ, кто видитъ въ европейской культурѣ прорваніе націо¬ 
нальной ограниченности, опъ говоритъ: «Здѣсь не принималось во 
вниманіе того, что Франція, Англія, Германія были только едини¬ 
цами политическими, а культурною единицей всегда была Европа 
въ цѣломъ, — что, слѣдовательно, никакого прорванія національ¬ 
ной ограниченности не было и быть не могло * і3 . Хороша «естествен¬ 
ная система», ря поддержанія которой приходится отрицать глубо¬ 
кія національныя отличія европейскихъ народовъ и утверждать, что 
между нѣмцами и французами, испанцами и англичанами суще¬ 
ствуетъ только политическое раздѣленіе. 


VII. 

Странности и несообразности въ «естественной системѣ» исторіи 
выступаютъ еще ярче, если мы сопоставимъ эту систему съ тѣми 
логическими требованіями, которыя ея авторъ выставляетъ какъ обя¬ 
зательныя для всякой классификаціи. Одно изъ этихъ требованій 


43 „Россія и Европа", стр. 119. 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ I. 


117 


гласитъ: «Всѣ предметы или явленія одной группы должны имѣть 
между собою большую степень сходства или сродства, чѣмъ съ явле¬ 
ніями иди съ предметами, отнесенными къ другой группѣ» 44 . Вотъ 
требованіе безспорно обязательное для всякой классификаціи; но 
можно ли считать его соблюденнымъ въ такой «системѣ», гдѣ, на¬ 
примѣръ, христіанская Византія соединяется съ древней Греціей въ 
одну группу, въ одинъ культурно-историческій тинъ? Неужели, въ 
самомъ дѣлѣ, Данилевскій думалъ, что классическое эллинское 
художество имѣетъ большую степень сходства и сродства съ визан¬ 
тійскимъ искусствомъ (напр. иконописью), нежели съ европейскимъ 
искусствомъ новыхъ временъ, которое вѣдь принадлежитъ къ другой 
группѣ, къ другому — романо-германскому — культурно-историче¬ 
скому типу? Возможно ли также философію Платона и Аристотеля 
ставить въ болѣе тѣсную родственную связь съ ученіями византій¬ 
скихъ схоластиковъ и аскетовъ, нежели съ метафизическими умо¬ 
зрѣніями западно-европейскихъ мыслителей, иногда прямо воспроиз¬ 
водившихъ древне-алленскія идеи? 

Въ силу другого столь же несомнѣннаго, логическаго требованія, 
«группы должны быть однородны, т. ѳ. степень сродства, соединяющая 
ихъ членовъ, должна быть одинакова въ ороименныхъ группахъ» 45 . 
Когда дѣло идетъ о романо-германскомъ культурно-историческомъ 
типѣ, то совершенно ясно, что подъ членами этой группы должно 
разумѣть отдѣльные европейскіе народы. Но вопросъ становится 
весьма затруднительнымъ относительно другихъ, принятыхъ Дани¬ 
левскимъ культурныхъ типовъ. Только одинъ изъ нихъ, греческій, 
подвергается нашимъ авторомъ опредѣленному расчлененію, именно 
по тремъ племенамъ: эолійскому, дорійскому и іонійскому 4в . Итакъ, 
по Данилевскому, выхортъ, что между этими тремя отдѣлами одного 
и того же эллинскаго народа, говорившими однимъ и тѣмъ же гре¬ 
ческимъ языкомъ съ нееначитѳльнымъ различіемъ въ говорѣ, суще¬ 
ствуетъ такая же степень сродства, какъ между цѣлыми народами, 
говорящими на совершенно различныхъ языкахъ и имѣющими между 
собою во всѣхъ отношеніяхъ такъ мало общаго, какъ, напримѣръ, 
итальянцы съ датчанами. А на самомъ дѣлѣ, между іонійцами и до¬ 
рійцами было никакъ не больше (если не меньше) различія, чѣмъ 

44 „Россія и Европа", стр. 81. 

45 ІЫ<3. 

40 „Россія н Европа", стр. 105. 



118 


В. С. Соловьевъ. 


зщѳжду провансальцами и нормандцами, пьемонтцами и неаполитан¬ 
цами, верхне-нѣміѳцкимъ и нижне-нѣмецкимъ племенемъ. Какая же 
одинаковость сродства между членами дѣленія можетъ быть у романо- 
германской Европы, съ одной стороны, и у Греціи, съ другой, когда 
члены первой группы суть цѣлыя большія націи, а вторая вся соста¬ 
вляетъ только одну націю? Но то же самое должно сказать почти о 
всѣхъ прочихъ культурно-историческихъ типахъ по классификаціи 
Данилевскаго. Любопытно было бы знать, какіе члены дѣленія, — 
соотвѣтствующіе цѣлымъ великимъ націямъ, на которыя дѣлится Ев¬ 
ропа, — можно найти въ древне-,египетскомъ или въ еврейскомъ 
культурно-историческомъ типѣ. Вообще совершенная неорородность 
между группами этой мнямоестественной системы бросается въ глаза. 
Европейскій міръ, все это обширное собраніе многихъ великихъ націй, 
охватившихъ весь міръ своими колоніями и своимъ культурнымъ влія¬ 
ніемъ, поставляется здѣсь наряду съ отдѣльными народами, изъ ко¬ 
торыхъ иные всегда оставались замкнутыми въ тѣсныхъ этнографи¬ 
ческихъ и географическихъ предѣлахъ. 

Этому несообразному сопоставленію разнородныхъ группъ ни¬ 
сколько, въ сущности, не помогаетъ допущенное Данилевскимъ раз¬ 
личіе между типами уединенными и преемственными. Придавать су¬ 
щественное значеніе этому различію Данилевскій съ своей точки зрѣ¬ 
нія не влравѣ, ибо этимъ вносился бы новый принципъ дѣленія 
по другому существенному признаку, кромѣ самобытности культур¬ 
наго типа, а это прямо противорѣчило бы первому логическому тре¬ 
бованію классификаціи. 

Поэтому Данилевскій, справедливо догадываясь, что сдѣланная 
имъ уступка исторической истинѣ (различеніе уединенныхъ культуръ 
отъ преемственныхъ) грозитъ опасностью всей его системѣ, старается 
свести эту уступку на ничто, пытаясь всѣми средствами доказать, 
что настоящей преемственности, въ серьезномъ смыслѣ этого слова, 
т. е. передачи образовательныхъ началъ, выработанныхъ однимъ 
культурнымъ типомъ другому и усвоенія ихъ этимъ послѣднимъ — 
никоща не было и быть не можетъ. Свое отрицаніе исторической 
преемственности культурныхъ началъ нашъ авторъ возводитъ въ 
«законъ» — одинъ изъ найденныхъ имъ пяти законовъ историче¬ 
скаго развитія. «Законъ 3-й. Начала цивилизаціи одного культурно¬ 
историческаго типа не передаются народамъ другого типа. Каждый 
типъ вырабатываетъ ее для себя, при большемъ или меньшемъ влія- 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ I. 


119 


ніи чуждыхъ, ему предшествовавшихъ или современныхъ, цивили¬ 
зацій 4Т . 

Отрицаніе единаго человѣчества въ «естественной системѣ» на¬ 
шего автора получаетъ свое необходимое логическое дополненіе въ 
этомъ «законѣ», отрицающемъ ернство развитія въ человѣчествѣ, 
т. е. всемірную исторію. Для оправданія этого мнимаго закона Да¬ 
нилевскій или обхортъ молчаніемъ, или голословно отрицаетъ всѣ 
историческіе примѣры дѣйствительной передачи образовательныхъ 
началъ отъ орого культурнаго типа къ другому. Между тѣмъ исторія 
полна этими примѣрами. Помимо того внѣшняго вліянія или воз¬ 
дѣйствія, которое допускается Данилевскимъ, повсюду и всегда самыя 
образующія духовныя начала воспринимались другъ оТъ друга на¬ 
родами самыхъ различныхъ племенъ и культурно-историческихъ ти¬ 
повъ. Индія, несмотря на то, что она относится къ уединеннымъ 
типамъ, передала высшее выраженіе своей духовной культуры — буд¬ 
дизмъ — множеству народовъ совершенно другого племени и другого 
типа, передала не какъ матеріалъ только, не какъ «почвенное удоб¬ 
реніе», а какъ верховное опредѣляющее начало ихъ цивилизаціи. 
Недаромъ нашъ авторъ во всѣхъ своихъ историческихъ разсужде¬ 
ніяхъ такъ тщательно умалчиваетъ о буддизмѣ: это огромное все¬ 
мірно-историческое явленіе никакъ не можетъ найти мѣста въ «есте¬ 
ственной системѣ» исторіи. Религія — индійская по своему происхо¬ 
жденію, но съ универсальнымъ содержаніемъ и не только вышедшая 
за предѣлы индійскаго культурно-историческаго типа, но почти со¬ 
всѣмъ исчезнувшая изъ Индіи, зато глубоко и всесторонне усвоенная 
народами монгольской расы, не имѣющими въ другихъ отношеніяхъ 
ничего общаго съ индусами, — религія, которая создала, какъ свое 
средоточіе, такую своеобразную мѣстную культуру, какъ тибетская, и 
однакоже сохранила свой универсальный международный характеръ 
и исповѣдуется пятью или шестью стами милліоновъ людей, разсѣ¬ 
янныхъ отъ Цейлона до Сибири и отъ Непала до Калифорніи — вотъ 
колоссальное фактическое опроверженіе всей теоріи Данилевскаго, 
ибо нѣтъ никакой возможности ни отрицать великой культурно¬ 
исторической важности буддизма, ни пріурочить его къ какому-нибудь 
отдѣльному племени или типу. 

Едва ли позволительно обходить такое затрудненіе замѣчаніями 


47 „Россія и Европа", стр. 94. 



120 


В. С. Соловьевъ. 


въ родѣ слѣдующаго: «Исторія древнѣйшихъ культурно-историче¬ 
скихъ типовъ — Египта, Китая, Индіи, Ирана, Ассиріи и Вавилона — 
слишкомъ мало извѣстна въ своихъ подробностяхъ, чтобы можно 
было подвергнуть наше положеніе (о непередаваемости культурныхъ 
началъ) критикѣ самихъ событій изъ исторіи этихъ цивилизацій; но 
сами результаты этой исторіи вполнѣ его подтверждаютъ. Не видно, 
чтобы у какого-либо народа не-египетскаго происхожденія принялась 
египетская культура; индійская цивилизація ограничилась народами, 
которые говорили языками санскритскаго корня» 48 . — Пускай исто¬ 
рія древняго Востока мало извѣстна въ своихъ подробностяхъ: но 
вѣдь буддизмъ не есть подробность, и всѣмъ извѣстенъ фактъ пере¬ 
дачи этой индійской религіи китайцамъ, японцамъ, манчжурамъ, 
монголамъ и тибетцамъ, которыхъ уже никакъ нельзя отнести къ 
народамъ, говорящимъ языками санскритскаго корня. 

Если подъ «индійскою цивилизаціей» разумѣть совокупность 
сежъ культурныхъ особенностей, отличающихъ Индію отъ другихъ 
странъ, то въ такомъ случаѣ само собой разумѣется, что индійская 
цивилизація можетъ принадлежать только Индіи; т. е. другими сло¬ 
вами, что Индія можетъ быть только ора. Едва ли, однако, нашъ 
авторъ имѣлъ въ виду доказывать такой труизмъ или просто тожде- 
словіе, о которомъ и спора быть не можетъ. Вопросъ о передачѣ 
культуръ имѣетъ смыслъ и интересъ лишь въ томъ случаѣ, если 
подъ культурой разумѣть преимущественно духовныя образовательныя 
начала, выработанныя извѣстнымъ историческимъ типомъ. И тогда 
буддизмъ ^представляетъ несомнѣнный и весьма крупный примѣръ 
передачи такого духовнаго начала отъ одного племени другому, со¬ 
вершенно чуждому. Забывши о буддизмѣ, Данилевскій обходитъ 
молчаніемъ и универсальное значеніе еврейства. «Евреи, — говоритъ 
онъ, не передавали своей культуры ни одному изъ окружавшихъ или 
одновременно жившихъ съ ними народовъ 49 . — Но подъ еврейскою 
культурою слѣдуетъ разумѣть только еврейскую религію. Это утвер¬ 
ждаетъ самъ же Данилевскій въ другомъ мѣстѣ, относя евреевъ къ 
одноосновнымъ типамъ и признавая, что религія была у нихъ един¬ 
ственнымъ самостоятельнымъ культурнымъ началомъ 00 . Слѣдова¬ 
тельно здѣсь можетъ быть рѣчь о передачѣ только религіи евреевъ. 

48 „Россія и Европа", стр. 96. 

« ІЬИ. 

50 „Россія и Европа", стр. 504. 



Національный вопросъ въ Россія. Выпускъ I. 


121 


Не передавать же имъ было свою архитектуру, напримѣръ, финикія¬ 
намъ, у которыхъ они сами ее заимствовали. Религіозное же свое на¬ 
чало евреи несомнѣнно передали, съ одной стороны, черезъ христіанство 
грекамъ и римлянамъ, романо-германцамъ и славянамъ, а съ дру¬ 
гой стороны, черезъ посредство мусульманства, арабамъ, персамъ и 
тюркскимъ племенамъ. Или и Библію нужно считать лишь внѣш¬ 
нимъ матеріаломъ, лишь почвеннымъ удобреніемъ 61 ? 

Быть можетъ чувствуя всю силу этого возраженія, Данилевскій 
попытался его обойти, но самымъ неловкимъ и неудачнымъ спосо¬ 
бомъ. «Евреи, — говоритъ онъ, — це передали своей культуры ни 
одному ивъ окружавшихъ или одновременно жившихъ съ тми на¬ 
родовъ». Здѣсь подъ жизнью еврейскаго народа очевиро разу¬ 
мѣется его независимое политическое существованіе (такъ какъ по¬ 
мимо этого евреи живутъ и до сихъ поръ). Но откуда же взялась 
подобная оговорка? Ни въ анти-историческомъ «законѣ» нашего 
автора, ни въ томъ историческомъ взглядѣ, противъ котораго онъ 
направленъ, объ одновременности политическаго существованія и о 
сосѣдствѣ, какъ условіяхъ передачи культурныхъ началъ — вовсе 
нѣтъ рѣчи. Отвергаемый Данилевскимъ обще-европейскій взглядъ на 
исторію утверждаетъ только, что человѣчеству, какъ ѳрному и со¬ 
лидарному цѣлому, дано или задано одно общее дѣло, въ которомъ 
различные народы и группы народовъ участвуютъ въ различной 
мѣрѣ, вырабатывая на своей національной почвѣ образовательныя 
начала съ болѣе или менѣе широкимъ общечеловѣческимъ значеніемъ 


:>1 Ссылка на чудесный характеръ христіанскаго откровенія 
была бы здѣсь совершенно неумѣстна. Во-первыхъ, никто изъ вѣ¬ 
рующихъ въ чудесное происхожденіе христіанства не отнимаетъ у 
него при этомъ характера культурно-историческаго явленія, подчи¬ 
неннаго условіямъ времени и національной среды. Во-вторыхъ, чу¬ 
деса ветхозавѣтнаго откровенія не мѣшаютъ же Данилевскому видѣть 
въ этой религіи культурно-историческую основу (и при томъ един¬ 
ственную) еврейскаго племени. Наконецъ, въ-третьихъ, никакъ уже 
нельзя отстранить фактъ передачи еврейскаго религіознаго начала 
чрезъ мусульманство народамъ арабскаго, мавританскаго и тюрк¬ 
скаго племенъ, для которыхъ это начало стало также главною обра¬ 
зовательною основою всей ихъ культуры, а не „почвеннымъ удобре¬ 
ніемъ" только. Мусульманство не есть сверхъестественное откровеніе, 
и существенная связь между нимъ и еврействомъ не можетъ быть 
обойдена, какъ чудесное явленіе. 



122 


В. С. Соловьевъ. 


и передавая эти всемірно-историческія начала и идеи другимъ наро¬ 
дамъ и группамъ народовъ не для «почвеннаго удобренія» ихъ на¬ 
ціональныхъ культуръ, а для дальнѣйшаго развитія и осуществленія 
самихъ этихъ началъ въ ихъ человѣческомъ содержаніи. Съ своей 
стороны нашъ авторъ противопоставляетъ этому взгляду свой«3-йза- 
конъ», которымъ просто отрицается такая передача образователь¬ 
ныхъ культурныхъ началъ отъ одного историчіескаго типа къ другому, 
при чемъ вопросъ объ ихъ сосѣдствѣ или одновременномъ политиче¬ 
скомъ существованіи не играетъ никакой роли. Упомянуть объ этомъ 
понадобилось нашему автору только ря того, чтобы какъ-нибудь смяг¬ 
чить неимовѣрное, но необходимое для него утвержденіе, что евреи ни¬ 
кому не передали своего культурнаго начала. Но это смягченіе имѣло 
бы еще какой-нибудь смыслъ, если бы во время появленія христіан¬ 
ства и мусульманства евреи совсѣмъ перестали существовать, какъ 
особый типъ, чего, какъ извѣстно, не было, такъ что утвержденіе 
Данилевскаго ничего не выигрываетъ въ истинѣ отъ этого произволь¬ 
наго ограниченія. 

Если евреи дали міру высшее религіозное начало, то греки по¬ 
служили человѣчеству преимущественно въ области эстетической и 
умственной культуры, которую они передали непосредственно сначала 
восточнымъ народамъ, а потомъ римлянамъ. Данилевскій простодушно 
отрицаетъ всякое значеніе эллинизаціи древняго Востока послѣ Але¬ 
ксандра Македонскаго, утверждая, что восточные народы остались 
тѣмъ, чѣмъ были, а всѣ культурные дѣятели александрійской эпохи 
были природными греками, отъ которыхъ туземцамъ было ни тепло, 
ни холодно 62 . Трудно допустить, чтобы нашъ авторъ не зналъ, но 
очевидно онъ совершенно забылъ о Филонѣ іудеіь, о египтянинѣ 
Валентинѣ, сирійцѣ Бардезанѣ и т. д. и т. д. Такія, огромной важ¬ 
ности, историческія явленія, какъ александрійскій іудаизмъ, какъ гно- 
стизмъ, какъ неоплатоническая философія, рѣшительно не могутъ 
быть отнесены ни къ греческому культурному типу, въ отдѣльности 
взятому, ни къ египетскому, сирійскому или еврейскому; это былъ 
несомнѣнный результатъ глубокаго духовнаго взаимодѣйствія между 
этими различными типами, вслѣдствіе воспріятія восточными наро¬ 
дами греческой культуры, не какъ «почвеннаго удобренія», а какъ 
высшаго образовательнаго начала. Авторъ «естественной системы 


.Россія и Европа", стр. 97—98. 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ I. 


123 


исторіи» принужденъ забывать или обходить эти великія историче¬ 
скія явленія, не входящія въ его систему и противорѣчащія его «за¬ 
конамъ», такъ же какъ онъ забываетъ или обходитъ буддизмъ и уни¬ 
версальное значеніе еврейства. На такомъ дефективномъ основаніи 
можно, конечно, утверждать и отрицать все, что угодно, но какая же 
цѣна такихъ утвержденій и отрицаній? 

Изъ уваженія къ памяти покойнаго писателя мы пройдемъ мол¬ 
чаніемъ чрезвычайно странное его разсужденіе объ отношеніяхъ рим¬ 
ской культуры къ греч;еокой (стр. 99). Болѣе интересенъ вопросъ объ 
отношеніи нашей славяно-русской культуры къ греко-византійской. 
Вотъ два, совершенно различные, культурно-историческіе типа, а 
между тѣмъ самъ Данилевскій долженъ, наконецъ, прямо признать, 
что одинъ изъ нихъ передалъ другому не внѣшній только матеріалъ 
культуры, не «почвенное удобреніе», а самыя высшія образователь¬ 
ныя начала его исторической жизни. Страннымъ образомъ — нашъ 
авторъ, повирмому, вовсе не замѣтилъ рокового значенія этого факта 
для всего его воззрѣнія. Заявивши, что Россія и славянство суть на¬ 
слѣдники Византіи, такъ же какъ романо-германскіе народы — наслѣд¬ 
ники Рима, онъ даже не дѣлаетъ попытки какъ-нибудь объяснить, съ 
своей точки зрѣнія, эту передачу духовнаго наслѣдія, эту общность 
просвѣтительныхъ началъ, прямо противорѣчащую «3-му закону 
историческаго развитія». Этотъ законъ требуетъ, чтобы каждый куль¬ 
турно-историческій типъ вырабатывалъ изъ себя и для себя образова¬ 
тельныя начала своей цивилизаціи. Между тѣмъ прихортея при¬ 
знать, что основное образовательное начало романо-германскихъ на¬ 
родовъ выработано не ими самими, а принято отъ орого изъ преж¬ 
нихъ культурно-историческихъ типовъ; точно также основное образо¬ 
вательное и просвѣтительное начало русско-славянскаго историческаго 
типа выработано не имъ самимъ, а принято цѣликомъ и безъ всякаго 
измѣненія отъ византійскихъ грековъ, принадлежащихъ къ иному 
культурному типу. 

Нашъ авторъ не хочетъ допустить, что исключительная націо¬ 
нальность есть ограниченность, и что прогрессъ исторіи состоитъ въ 
разрывѣ этой ограниченности. Намъ нѣтъ надобности отвѣчать ему 
какими -нибудь разсужденіями; достаточно лишь вспомнить самыя ве¬ 
ликія и важныя явленія въ исторіи человѣчества: всѣ они были 
ознаменованы именно этимъ разрывомъ національной ограниченности, 
переходомъ отъ нарораго къ всечеловѣческому. Богато снабженный 



124 


В. С. Соловьевъ. 


духовными дарами, индійскій народъ сказалъ свое вѣковѣчное слово 
міру въ буддизмѣ, и въ этомъ словѣ онъ пересталъ быть только 
индійскимъ. Буддизмъ не есть національная религія Индіи, а уни¬ 
версальное, международное ученіе, одинъ изъ великихъ фазисовъ въ 
духовномъ развитіи всего человѣчества. Еврейскій народъ сосредо¬ 
точилъ всѣ силы своего національнаго духа и въ мессіанской идеѣ, и 
когда эта идея осуществилась въ историческомъ явленіи, она оказа¬ 
лась совсѣмъ не еврейскою, а опять-таки международною, вселенскою 
идеей, болѣзненно прорвавшей жестокую оболочку исключительнаго 
іудаизма. Какъ Индія съ враждою отвергла свое высшее порожде¬ 
ніе — буддизмъ, сдѣлавшійся зато «свѣтомъ Азіи», такъ и высшее 
всемірно-историческое порожденіе .еврейской нарорости — христіан¬ 
ство — оказалось въ жестокомъ противорѣчіи съ іудейскимъ націона¬ 
лизмомъ, но тѣмъ легче оно исполнило свою универсальную задачу — 
оплодотворить религіозною истиной Израиля всю языческую Европу 
и основать въ ней новый міръ общечеловѣческой культуры. И самая 
реакція противъ этой новой культуры со стороны старыхъ религіоз¬ 
ныхъ началъ Востока, реакція, окончательно выразившаяся въ вели¬ 
комъ историческомъ явленіи мусульманства, имѣла явно не націо¬ 
нальный, а международный характеръ. И арабскій народъ, для того, 
чтобы осуществить это, хотя и отрицательное, но все-таки великое, 
въ историческомъ смыслѣ, дѣло, долженъ былъ прорвать свою на¬ 
ціональную ограниченность. Не изъ себя и не для себя выработали 
арабы мусульманство. Магометъ, взявши изъ еврейства существен¬ 
ныя начала своей религіи, далъ имъ настолько общую, сверхнаціо¬ 
нальную форму, что они могли быть переданы какъ высшее просвѣти¬ 
тельное и образовательное начало народамъ, ничего общаго съ ара¬ 
бами и вообще съ семитами не имѣвшимъ: арійцамъ (персамъ) и 
туранцамъ (туркамъ и татарамъ). При этомъ мы видимъ еще одно 
замѣчательное явленіе, совершенно непостижимое съ точки зрѣнія 
обособленныхъ культурно-историческихъ типовъ: та самая Индія, ко¬ 
торая отвергла свою собственную религіозную идею (буддизмъ) и 
передала ее чуждымъ, монгольскимъ народамъ, — она же для себя 
принимаетъ (въ значительной своей части) чуждую, арабскую, ре¬ 
лигію 53 . 


и " Пндусовъ-мусульманъ считается теперь около пятидесяти мил¬ 
ліоновъ. 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ Г. 


125 


VIII. 

Видѣть въ исторіи человѣчества только жизнь отдѣльныхъ, себѣ 
довлѣющихъ, культурныхъ типовъ этнографически и лингвистически 
опредѣленныхъ, — значитъ, закрывать глаза на самыя важныя исто¬ 
рическія явленія. Для разбираемой теоріи непонятенъ буддизмъ, непо¬ 
нятенъ исламъ и — что для нея печальнѣе — совершенно непонятно 
само христіанство въ его всемірно-историческомъ значеніи. Совсѣмъ 
умолчать о христіанствѣ, какъ онъ это сдѣлалъ относительно буд¬ 
дизма 54 , нашъ авторъ, конечно, не могъ. Онъ и говоритъ о немъ 
мимоходомъ нѣсколько разъ, признавая въ немъ высшую и абсолют¬ 
ную истину, но во всей книгѣ нельзя найти ни одного намека на то, 
какъ примирить вселенскую сущность этой истины съ коренною п 
окончательною отдѣльностью культурно-историческихъ типовъ. Про¬ 
тиворѣчіе это съ особенною яркостью обнаруживается, благодаря тому 
взгляду на вѣроисповѣрыя различія, который подробно излагается 
нашимъ авторомъ. Признавая протестантство отрицаніемъ религіи 
вообще вв , а католичество — «продуктомъ лжи, гордости и невѣже¬ 
ства» вв , Данилевскій, по слѣдамъ прежнихъ славянофиловъ, отожде¬ 
ствляетъ христіанство исключительно съ греко-россійскимъ исповѣ¬ 
даніемъ, которое и является, такимъ образомъ, единственно-адекват¬ 
нымъ выраженіемъ абсолютной истины. А вмѣстѣ съ тѣмъ это же 
исповѣданіе признается спеціально просвѣтительнымъ началомъ од¬ 
ного русско-славянскаго культурно-историческаго типа и въ этомъ 
качествѣ не допускается передача его другимъ типамъ. Но съ этимъ 
падаетъ все воззрѣніе Данилевскаго. Ибо тогда вмѣсто десяти пли 
двѣнадцати болѣе или менѣе орородныхъ и равноправныхъ культур¬ 
ныхъ типовъ человѣчество должно дѣлиться только на двѣ безусловно 
несоизмѣримыя половины: съ одной стороны, православный славянскій 
міръ, обладающій исключительнымъ преимуществомъ абсолютной 
истины, а съ ругой стороны — всѣ прочіе племена и народы, осу- 


54 Замѣтимъ для точности, что, не сказавши ни слова о буддизмѣ 
въ его настоящемъ значеніи международной и даже междуплеменной 
религіи, нашъ авторъ упоминаетъ одинъ разъ вскользь о мѣстномъ 
значеніи буддизма для Индіи (стр. 116): „Цивилизованный періодъ 
Индіи начинается, кажется, съ буддійскаго движенія" 

5Г) „Россія и Европа", стр. 212. 

„Россія и Европа", стр. 60. 



126 


В. С. Соловьевъ. 


жденные пребывать въ разныхъ формахъ лжи. Передъ этою безуслов¬ 
ною и « наясущественнѣйшею » противоположностью между истиною 
и ложью блѣднѣютъ и исчезаютъ всѣ относительныя различія куль¬ 
турныхъ типовъ; ибо, какъ напоминаетъ намъ самъ Данилевскій, 
«отличіе истины отъ лжи безконечно», и «двѣ лжи всегда менѣе между 
собою отличаются, чѣмъ каждая изъ нихъ отъ истины» 57 . 

Воззрѣніе нашего автора, вполнѣ несостоятельное съ историче¬ 
ской и религіозной точки зрѣнія, мало выигрываетъ отъ слабой по¬ 
пытки дать ему нѣчто въ родѣ философскаго оправданія («Россія и 
Европа», стр. 118—128). 

«Человѣчество и народъ (нація, племя) относятся другъ къ другу 
какъ родовое понятіе къ видовому; слѣдовательно, отношенія между 
ними должны быть вообще тѣ же, какія вообще бываютъ между ро¬ 
домъ и видомъ» г8 . Далѣе поясняется, что родъ есть или «только 
отвлеченіе, получаемое чрезъ исключеніе всего, что есть особеннаго 
въ видахъ», и въ этомъ смыслѣ «родъ есть нѣчто въ дѣйствитель¬ 
ности невозможное»; или же подъ родомъ разумѣется общее, соеди¬ 
ненное для своего осуществленія съ извѣстными опредѣленными осо¬ 
бенностями, и въ этомъ смыслѣ родъ существуетъ реально, но лишь 
какъ совокупность всѣхъ своихъ видовъ. «Въ этомъ смыслѣ родъ 
малины не будетъ заключаться въ отвлеченномъ понятіи обгцаго 
между садовою малиной, ежевикою, костяникою, морошкою, полени¬ 
кою, а въ совокупности малины, ежевики, костяники, морошки, по¬ 
леники и т. д. Родь кошки — не въ отвлеченіи общаго между 
львомъ и тигромъ, барсомъ, (домашнею) кошкою, рысью, а въ реаль¬ 
ной совокупности всѣхъ ихъ. Въ первомъ смыслѣ родъ есть только 
общевидовое, и въ этомъ смыслѣ понятіе родовор будетъ уже и ниже 
всякаго видового въ отдѣльности; во второмъ же смыслѣ родъ будетъ 
всевидовое, и потому шире и выше всякаго вида» В9 . Примѣняя это 
разсужденіе къ вопросу объ отношеніи между народностью и чело¬ 
вѣчествомъ, Данилевскій заявляетъ, что «понятіе объ общечеловѣ¬ 
ческомъ не только не имѣетъ въ себѣ ничего реальнаго и дѣйстви¬ 
тельнаго, но оно — уже, тѣснѣе, ниже понятія о племенномъ или 
народномъ, ибо это послѣднее, по необходимости, включаетъ въ себѣ 
первое и сверхъ того присоединяетъ къ нему нѣчто особое, допол- 

57 „Россія и Европа", стр. 209. 

58 „Россія и Европа", стр. 124. 

59 „Россія и Европа", стр. 125, 126. 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ I. 


127 


нительное, которое именно и должно быть сохраняемо и развиваемо, 
дабы родовое понятіе о человѣчествѣ во второмъ (реальномъ) значеніи 
его получило все то разнообразіе и богатство въ осуществленіи, къ 
какому оно способно. Слѣдовательно, общечеловѣческаго не Только 
нѣть въ дѣйствительности, но и желать быть имъ — значитъ желать 
довольствоваться общимъ мѣстомъ, безцвѣтностью, отсутствіемъ ори¬ 
гинальности, однимъ словомъ, довольствоваться невозможною непол¬ 
нотою. Иное дѣло — всечеловѣческое, которое надо отличать отъ 
общечеловѣческаго; оно, безъ сомнѣнія, выше всякаго отдѣльно-че¬ 
ловѣческаго, или нарораго; но оно и состоитъ только изъ совокуп¬ 
ности всего народнаго, во всѣхъ мѣстахъ и временахъ существую¬ 
щаго и имѣющаго существовать; оно несовмѣстимо и неосуществимо 
въ какой бы то ни было одной нарорости; дѣйствительность его мо¬ 
жетъ быть только разномѣстная и разновременная» в0 . 

Э'га экскурсія въ область формальной логики имѣла бы значеніе 
лишь въ томъ случаѣ, если бы несомнѣнно было главное утвержденіе, 
съ котораго начинаетъ нашъ авторъ, а именно, что «человѣчество и 
народъ (нація, племя) относятся другъ къ ругу какъ родовое по¬ 
нятіе въ видовому». Но откуда взялось это утвержденіе и какія у 
него основанія — это остается неизвѣстнымъ. На самомъ дѣлѣ, отно¬ 
шенія между человѣчествомъ и народомъ можно и должно мыслить 
совершенно иначе. Но допустимъ, что нашъ авторъ вообще правъ, 
перенося это отношеніе въ сферу отвлеченно-логическую. Во всякомъ 
случаѣ необхормо признать, что понятія рода и вида имѣютъ со¬ 
вершенно относительный и условный характеръ. Ора д та іже 
группа, относясь къ подчиненнымъ группамъ, какъ родъ къ видамъ, 
можетъ сама имѣть лишь подчиненное видовое значеніе относительно 
ругой, болѣе обширной группы. Самъ Данилевскій постоянно сби¬ 
вается и колеблется, когда хочетъ опредѣлить реальные виды чело¬ 
вѣческаго рода: то въ качествѣ этихъ видовъ являются у него на¬ 
роды, то племена, то культурно-историческіе типы. И орако, не¬ 
смотря на такую условность въ различіи видового отъ родового, пашъ 
авторъ вывортъ изъ этого различенія очень тяжеловѣсныя нрав¬ 
ственныя и практическія заключенія. «Если та группа, — говоритъ 
онъ, — которой мы придаемъ названіе культурно-историческаго типа, 
и не есть абсолютно высшая, то она, во всякомъ случаѣ, высшая изъ 


60 „Россія и Европа", стр. 127. 



128 


В. С. Соловьевъ. 


всѣхъ тѣхъ, интересы которыхъ могутъ быть сознательными для че¬ 
ловѣка, н составляетъ, слѣдовательно, послѣдній предѣлъ, до котораго 
можетъ и должно простираться подчиненіе низшихъ интересовъ выс¬ 
шимъ, пожертвованіе частныхъ цѣлей общимъ» 01 . «Интересъ человѣ¬ 
чества» есть безсмысленное выраженіе для человѣка, тогда какъ слово: 
«европейскій интересъ» не есть пустое слово для француза, нѣмца, 
англичанина 62 . Точно также для всякаго славянина «идея славяп- 
ства должна быть высшею идеей, выше свободы, выше науки, выше 
просвѣщенія» В8 . Отрицая всякія обязанности къ человѣчеству, 
авторъ признаетъ (кромѣ обязанностей къ отдѣльнымъ людямъ) еще 
«особыя обязанности не только къ государству, но и къ той выс¬ 
шей единицѣ, которую мы называемъ культурно-псторпческпмъ ти¬ 
помъ» С4 . 

Трудно рѣшить, о чемъ здѣсь собственно говорится: о дѣйстви¬ 
тельныхъ отношеніяхъ, или же только объ идеалѣ, о томъ, что долж¬ 
но быть. Но ясно, что въ обоихъ случаяхъ авторъ совершенно не¬ 
правъ. Если бы, какъ онъ думаетъ, французы, нѣмцы, англичане 
признавали свои обязанности къ Европѣ и ея общій интересъ ста¬ 
вили выше своихъ національныхъ интересовъ, то постоянный анта¬ 
гонизмъ и ожесточенныя войны между европейскими народами были 
бы невозможны, или, во всякомъ случаѣ, разсматривались бы всѣми 
какъ преступное междоусобіе. Однако, когда Франція при послѣд¬ 
нихъ Валуа и первыхъ Бурбонахъ ради національнаго и политиче¬ 
скаго соперничества съ Испаніей и Австріей, вступала въ союзъ съ 
чуждыми (и въ то время опасными) Европѣ турками, никто не смо¬ 
трѣлъ на это какъ на измѣну «романо-германскому культурно-исто¬ 
рическому типу», какъ на преступное нарушеніе обязанностей отно¬ 
сительно высшей соціальной группы. Если же авторъ имѣетъ въ виду 
не политическія отношенія и взгляды, а требованія общественной 
нравственности, то рѣшительно не видно, почему онъ останавли¬ 
вается на культурно-истерическомъ типѣ, какъ на высшемъ предѣлѣ 
такихъ требованій. Несомнѣнно, что этотъ предѣлъ (не говоря уже о 
ого чрезвычайной шаткости и неясности) не только можетъ быть пе¬ 
рейденъ, но лучшими представителями человѣчества дѣйствительно 

61 „Россія и Европа”, стр. 108. 

® ІЬЫ. 

63 „Россія и Европа", стр. 132. 

ы „Россія и Европа”, стр. 107. 




Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ I. 


129 


переходился. Ясно, напримѣръ, что не о какомъ-нибудь культурно¬ 
историческомъ типѣ, а о чемъ-то болѣе обширномъ и высокомъ за¬ 
ботился апостолъ Павелъ, когда распространялъ христіанство, про¬ 
повѣдуя объединеніе всего человѣчества во Христѣ. 

«Но что же такое интересъ человѣчества? Кѣмъ сознаваемъ 
онъ, кромѣ одного Бога?» — спрашиваетъ нашъ авторъ, и тутъ же, 
самъ того не замѣчая, разрѣшаетъ этотъ вопросъ въ смыслѣ отвер¬ 
гаемой имъ идеи. <Безъ сомнѣнія, — продолжаетъ онъ, — въ инте¬ 
ресахъ человѣчества лежало, чтобы Римъ былъ разрушенъ, и на мѣстѣ 
его цивилизаціи временно воцарилось варварство; но, конечно, ни 
одинъ римлянинъ [?] и ни одинъ германецъ не зналъ и не могъ 
знать, что этого требовалъ интересъ человѣчества. Сознаніе той 
пользы для человѣчества, которая имѣла произойти отъ нашествія 
варваровъ (если бы это сознаніе было даже возможно), конечно, не 
только не могло обязывать римскаго гражданина содѣйствовать та¬ 
кому вожделѣнному .для человѣчества событію, но не могло бы даже 
оправдывать его отъ обвиненія въ измѣнѣ за дѣятельность, въ эту 
сторону направленную» “. 

Итакъ, оказывается, что интересы человѣчества, кромѣ Бога, 
сознаются еще (хотя и ро$і іасіпш) авторомъ «Россіи и Европы», 
говорящимъ: «безъ сомнѣнія, въ интересахъ человѣчества лежало, 
чтобы Римъ былъ разрушенъ». А вопросъ времени здѣсь не имѣетъ 
значенія, ибо всегда существовали люди, опережавшіе своимъ созна¬ 
ніемъ большинство современниковъ и даже предварявшіе самые фак¬ 
ты. Впрочемъ, историческій примѣръ, такъ удачно приведенный Да¬ 
нилевскимъ, позволяетъ обойтись и безъ пророковъ. Если бы нашъ 
авторъ зналъ или вспомнилъ знаменитое произведеніе Августина: «Бе 
сіѵііаіе Беі», — то онъ, конечно, не рѣшился бы утверждать, что 
ни одинъ римлянинъ не могъ сознавать интересовъ человѣчества въ 
разрушеніи Римской имперіи. Именно это самое сознаніе (насколько 
полно и удовлетворительно — это другой вопросъ) высказывается ве¬ 
ликимъ христіанскимъ писателемъ и римскимъ гражданиномъ. А что 
какіе-нибудь язычествующіе римскіе патріоты могли обвинять его за 
это въ измѣнѣ, то вѣдь такому же обвиненію навѣрно подвергся бы 
всякій французъ, который, проникшись воззрѣніями нашего автора, 
сталь бы, во время франко-прусской войны, на точку зрѣнія выс- 


65 .Россія и Европа”, стр. 108. 


В. С. Соловьевъ. V. 


9 



130 


В. С. Соловьевъ. 


шихъ интересовъ романо-германскаго культурно-историческаго типа 
и потребовалъ бы подчинить имъ низшіе интересы французской націи. 

Вообще же отдавать безусловное предпочтеніе (въ смыслѣ выс¬ 
шаго предѣла человѣческихъ обязанностей) культурному типу, какъ 
группѣ боліье конкретной и опредѣленной сравнительно съ человѣ¬ 
чествомъ, какъ съ понятіемъ слишкомъ отвлеченным ь и неяснымъ ,— 
значитъ открывать свободную дорогу всякому дальнѣйшему пони¬ 
женію нравственныхъ требованій. Ибо совершенно несомнѣнно, что 
интересы національные (въ тѣсномъ смыслѣ) гораздо конкретнѣе, 
опредѣленнѣе и яснѣе интересовъ цѣлаго культурно-историческаго 
типа, который для большинства смертныхъ, пожалуй, представляется 
еще туманнѣе, чѣмъ для Данилевскаго человѣчество; точно также 
несомнѣнно, что интересы какого-нибудь сословія или партіи всегда 
опредѣленнѣе и конкретнѣе, нежели интересы обще-національные или 
обще-государственные, и наконецъ, уже вовсе никакому сомнѣнію не 
подлежитъ, что для всякаго его личные эгоистическіе интересы суть 
изъ всѣхъ прочихъ самые ясные, самые опредѣленные и конкретные. 

И совершенно напрасно, въ насмѣшку надъ идеей человѣчества, 
нашъ авторъ говоритъ, что для дѣйствительности этой идеи необхо¬ 
димо предположить какого-то «духа земли», который внутри себя 
сознаетъ коллективную жизнь всего человѣчества. Во-первыхъ, этого 
вовсе не нужно, ибо, помимо духа земли, такое сознаніе можетъ при¬ 
надлежать и простымъ смертнымъ, какъ, напримѣръ, апостолу Павлу, 
блаженному Августину или хоть бы самому Данилевскому. А во-вто¬ 
рыхъ, я не вижу, почему «духъ земли» (или точнѣе «духъ человѣ¬ 
чества») смѣшнѣе, чѣмъ «духъ народа», — а что касается до «духа 
культурно-историческаго типа», то онъ мнѣ рѣшительно кажется са¬ 
мымъ смѣшнымъ п неосновательнымъ изо всѣхъ духовъ. 

Воззрѣніе нашего автора на отношенія народнаго къ общечело¬ 
вѣческому оказывается несостоятельнымъ, если даже допустить (какъ 
мы это выше сдѣлали) то общее положеніе, изъ котораго онъ исхо¬ 
дить, а именно, что человѣчество относится къ частнымъ группамъ, 
его составляющимъ, какъ родъ къ видамъ. Но на чемъ же, однако, 
основано само это положеніе и почему авторъ «Россіи и Европы», 
столь обстоятельный въ другихъ случаяхъ, не сдѣлалъ даже и по¬ 
пытки опровергнуть или устранить иной взглядъ на дѣло, тотъ 
взглядъ, который со временъ ап. Павла (а отчасти и Сенеки) раздѣ¬ 
лялся лучшими умами Европы, а въ настоящее время становится даже 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ I. 


131 


достояніемъ положительно-научной философіи? Я разумѣю взглядъ, по 
которому человѣчество относится къ племенамъ и народамъ, его со¬ 
ставляющимъ, не какъ родъ къ видамъ, а. какъ цѣлое къ частямъ, 
какъ реальный и живой организмъ къ своимъ органамъ или членамъ, 
жизнь которыхъ существенно и необходимо опредѣляется жизнью всего 
тѣла. Понятіе тѣла не есть пустое отвлеченіе отъ представленій 
о его членахъ, и точно также тѣло не можетъ мыслиться и какъ про¬ 
стая совокупность или аггрегатъ своихъ членовъ; слѣдовательно, от¬ 
ношеніе родового къ видовому непримѣнимо здѣсь ни въ одномъ изъ 
двухъ значеній, различаемыхъ пашпмъ авторомъ. А между тѣмъ 
пдея человѣчества, какъ живого цѣлаго (а не какъ отвлеченнаго по¬ 
нятія и не какъ аггрегата) настолько вошла, еще съ первыхъ вре¬ 
менъ христіанства, въ духовные инстинкты мыслящихъ людей, что 
отъ этой идеи никакъ не могъ отдѣлаться и самъ Данилевскій, на¬ 
зывающій въ одномъ мѣстѣ свои «культурно-историческіе типы» — 
живыми и дѣятельными органами человѣчества 06 . Къ сожалѣнію, 
въ этихъ словахъ можно видѣть именно только 'проявленіе безотчет¬ 
наго инстинкта истины. Если бы это была серьезная и сознательная 
мысль автора, то ему пришлось бы отречься отъ всего содержанія и 
даже отъ самыхъ мотивовъ его труда. Если, въ самомъ дѣлѣ, куль¬ 
турно-историческіе типы суть живые и дѣятельные (а слѣдовательно, 
въ нѣкоторой степени, и сознательные) органы человѣчества, какъ 
единаго духовно-физическаго организма, то понятія «общечеловѣче¬ 
скаго» и «всечеловѣческаго» получаютъ, по отношенію къ частнымъ 
группамъ, такое положительное и существенное значеніе, которое 
прямо противорѣчитъ основному воззрѣнію Данилевскаго на коренную 
самостоятельность и необходимое обособленіе культурно-историческихъ 
типовъ. Тогда уже нужно бросить и то практическое заключеніе, 
что будто бы интересы человѣчества для насъ не существуютъ и 
не должны существовать, и будто бы никакихъ обязанностей къ нему 
мы имѣть не можемъ. Придется, напротивъ, принять совершенно иное 
заключеніе: если всякая частная группа, національная или племенная, 
есть лишь органъ (орудіе) человѣчества, то наши обязанности къ 
народу или племени, т. е. къ орудію, существенно обусловлены выс¬ 
шими обязанностями по отношенію къ тому, для. чего это орудіе 
должно служить. Мы обязаны подчиняться народу лишь подъ тѣмъ 


66 .Россія и Европа", 129. 


9* 



132 


В. С. Соловьевъ. 


условіемъ, чтобы онъ самъ подчинялся высшимъ интересамъ цѣлаго 
человѣчества. Стоитъ только въ «систему» культурно-историческихъ 
типовъ серьезно подставить понятіе о «живыхъ и дѣятельныхъ орга¬ 
нахъ человѣчества», — и уже однимъ этимъ опредѣленіемъ вполнѣ 
опровергается партикуляризмъ нашего автора, и вмѣсто всякой кри¬ 
тики ему достаточно было бы напомнить старую римскую басню о 
членахъ тѣла, пожелавшихъ жить только для себя. 


IX. 

Если бы націонализмъ, возведенный въ систему нашимъ авто¬ 
ромъ, противорѣчилъ только основной христіанской и гуманитарной 
идеѣ (единаго человѣчества), то это опровергало бы ,его лишь въ гла¬ 
захъ людей съ искренними христіанскими убѣжденіями или же особен¬ 
но чуткихъ къ высшимъ нравственнымъ требованіямъ. Но теорія 
«Россіи и Европы» несовмѣстима не только съ христіанскою идеей , 
но и съ самимъ историческимъ фатомъ христіанства, какъ религіи 
универсальной, всемірно-исторической, которую никакъ нельзя приспо¬ 
собить къ какому-нибудь особому культурному типу. За исключеніемъ 
(и то неполнымъ) нѣсколькихъ народовъ, преимущественно относя¬ 
щихся къ «уединеннымъ» типамъ, христіанство охватило собою всѣ 
главные (преемственные) культурно-историческіе типы, различаемые 
нашимъ авторомъ. Рожденное въ еврействѣ, оно проникло весь Еги¬ 
петъ и всю Сирію, часть Аравіи и Персіи, покорило Грецію и Римъ 
и, наконецъ, сдѣлалось высшимъ образовательнымъ началомъ двухъ 
(по Данилевскому) новыхъ культурныхъ типовъ: романо-германскаго 
и славянскаго. На какой отдаленный планъ передъ этимъ универсаль¬ 
нымъ фактомъ, даже съ чисто-исторической точки зрѣнія, должны 
отступить всѣ частныя этнографическія и лингвистическія дѣленія! 
Даже и явившіяся позднѣе вѣроисповѣдныя различія нисколько не 
приближаютъ дѣйствительную исторію христіанства къ искусствен¬ 
ному анти-историческому воззрѣнію Данилевскаго. Ибо при этомъ 
воззрѣніи совершенно непонятно, почему одинъ культурно-историче¬ 
скій типъ (романо-германскій) выработалъ два, столь различныя 
между собою, вѣроисповѣданія, какъ католическое и протестантское; 
также почему славянскій типъ, вмѣсто того, чтобы на своей самобыт¬ 
ной почвѣ возрастить особую исповѣдную форму, принялъ ее цѣликомъ 
изъ чужого культурно-историческаго типа — греческаго. 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ I. 


133 


Кромѣ христіанства, въ непримиримомъ противорѣчіи съ воз¬ 
зрѣніями «Россіи и Европы» находится, какъ мы видѣли, и истори¬ 
ческое явленіе двухъ другихъ универсальныхъ, точнѣе, международ¬ 
ныхъ или сверхнародныхъ религій — буддизма и мусульманства, а 
также и еврейской религіи, которая, несмотря на свой національный 
характеръ, передала, орако, свои существенныя начала чужимъ мі¬ 
рамъ христіанства и ислама. 

Но все это противорѣчіе м.ежду теоріей нашего писателя и исто¬ 
рическою дѣйствительностью въ области религіи не было бы еще 
окончательнымъ приговоромъ для теоріи въ глазахъ очень многихъ. 
На религію, вообще, нерѣдко смотрятъ какъ на явленіе отжившее 
или отживающее, которому будетъ все меньше и меньше мѣста въ 
дальнѣйшихъ судьбахъ народовъ. А при такомъ взглядѣ, теорія, не¬ 
состоятельная въ объясненіи религіознаго универсализма, могла бы, 
однако, годиться для опредѣленія нашихъ настоящихъ и будущихъ су¬ 
дебъ. Пусть въ старину — такъ можно разсуждать — люди бошѣе 
объединялись религіей, нежели раздѣлялись народностью; теперь вѣра 
повсюду теряетъ свою силу и никогда уже болѣе не вернетъ своего 
прежняго значенія; слѣдовательно, племенныя и національныя дѣ¬ 
ленія могутъ теперь стать окончательно рѣшающимъ началомъ чело¬ 
вѣческихъ отношеній. Но, на бѣду для подобнаго рода воззрѣній,! 
универсализмъ человѣческаго духа проявлялся и проявляется не въ! 
орой только религіозной области, а еще очевиднѣе и прямѣе въ дру-І 
гой важной и неустранимой сферѣ историческаго развитія — въ* 
наукѣ. Данилевскій, бывшій самъ отчасти ученымъ, хорошо пони¬ 
малъ значеніе этого фактора и его неудобство для исключительно¬ 
національныхъ воззрѣній, а потому и посвятилъ вопросу о національ¬ 
ности въ наукѣ цѣлое длинное разсужденіе, безъ сомнѣнія, самое 
значительное во всей его книгѣ. Но съ удовольствіемъ признавая 
въ этомъ разсужденіи нѣсколько вѣрныхъ мыслей и не мало интерес¬ 
ныхъ указаній, мы должны, вмѣстѣ съ тѣмъ, выразить искреннее 
удивленіе, какимъ образомъ этотъ даровитый и въ знакомыхъ ему 
научныхъ сферахъ весьма сообразительный писатель совершенно не 
замѣтилъ, что его вспомогательный трактатъ объ историческомъ раз¬ 
витіи науки, во-первыхъ, доказываетъ прямо обратное тому, что 
предполагалось имъ доказать, а во-вторыхъ, опрокидываетъ мимохо¬ 
домъ и главную теорію «Россіи и Европы». 

Позволительно, прежде всего, спросить: къ какому культурно- 



134 


В. С. Соловьевъ. 


историческому типу, къ какой мѣстной цивилизаціи должно пріуро- 
чить ту науку или ту совокупность наукъ, о которой такъ хорошо 
разсуждаетъ нашъ авторъ? Дѣло въ томъ, что онъ говоритъ лишь 
объ одномъ, внутренне-связномъ и послѣдовательномъ развитіи науки, 
постепенно переходившей отъ менѣе совершенныхъ фазисовъ къ бо¬ 
лѣе совершеннымъ. Никакихъ пиповъ развитія мы здѣсь не вирмъ, 
а только степени развитія, при чемъ ученые различныхъ націй въ 
разной мѣрѣ способствовали возведенію общаго имъ научнаго дѣла 
съ одной степени на другую. Такъ, напримѣръ, древній грекъ (Гип¬ 
пархъ) создаетъ искусственную систему для астрономіи, славянинъ 
(Коперникъ) возводитъ эту науку на степень естественной системы, 
нѣмецъ (Кеплеръ), опираясь на систему своего предшествешшка-по- 
ляка, доходитъ до частныхъ эмпирическихъ законовъ въ астрономіи, 
а англичанинъ (Ньютонъ), продолжая ихъ труды, возвышается, на¬ 
конецъ, до общаго, раціональнаго закона. Къ какому же культурно- 
историческому типу все это относится? Къ одному романо-герман¬ 
скому отнести нельзя, ибо самъ Данилевскій указываетъ на участіе въ 
этомъ дѣлѣ древняго грека и новаго славянина, т. е., по его воззрѣ¬ 
нію, представителей двухъ особыхъ, отдѣльныхъ отъ романо-герман¬ 
скаго, культурныхъ типовъ. Но также точно невозможно и раздѣлить 
все дѣло по этимъ тремъ типамъ, такъ какъ труды Гиппарха и Пто- 
ломея имѣютъ въ астрономической наукѣ извѣстное значеніе лишь 
какъ первоначальныя попытки научныхъ построеній, а система Ко¬ 
перника никакъ не можетъ быть выдѣлена изъ общаго развитія астро¬ 
номическихъ знаній въ новой Европѣ. 

Но, повидимому, Данилевскій, разсуждая серьезно объ исторіи 
наукъ, болѣе, или менѣе ему извѣстныхъ, просто забылъ о своей тео¬ 
ріи культурно-историческихъ типовъ и о своей «естественной си¬ 
стемѣ» исторіи. Иначе невозможно себѣ объяснить, почему онъ, вмѣ¬ 
сто того, чтобы говорить о различныхъ типахъ науки сообразно цѣль¬ 
нымъ и обособленнымъ группамъ, на которыя онъ дѣлилъ человѣче¬ 
ство, указываетъ лишь на національный характеръ, присущій уче¬ 
нымъ различныхъ націй, при цемъ народы одного и тою же германо- 
романекаго типа — нѣмцы, англичане, французы, голландцы, шве¬ 
ды — разсматриваются какъ совершенно особыя и самостоятельныя 
націи, и вперемежку съ ними являются поляки и древніе греки, безъ 
всякаго вниманія къ различію культурно-историческихъ типовъ. Это 
тѣмъ болѣе странно, что въ другомъ мѣстѣ книги, когда авторъ имѣлъ 



Н ■ ін'і іальный вопросъ въ Россіи. Выпускъ I. 


135 


въ виду показать тѣсное единство романо-германской группы какъ 
одного нераздѣльнаго культурно-историческаго типа, онъ даже отри¬ 
цалъ всякое значеніе національныхъ различій въ Европѣ, признавая 
Францію, Англію, Германію и т. д. только политическими едини¬ 
цами ет . 

Разсмотрѣвъ исторію развитія девяти наукъ и отмѣтивъ въ нихъ 
въ совокупности ЗВ періода или фазиса развитія, разграниченныхъ 
24 научными реформами, нашъ авторъ отмѣчаетъ національность 
всѣхъ тѣхъ ученыхъ, которые возвели свою науку на непосредственно 
высшую степень развитія. Оказывается, что въ созданіи искусствен¬ 
ной системы по этимъ девяти наукамъ принимали участіе: древній 
грекъ, англичанинъ, нѣмцы и шведы; въ основаніи естественной си¬ 
стемы участвовали: славянинъ, голландецъ, французы и англичане; 
въ періодъ частныхъ эмпирическихъ законовъ введены эти пауки нѣм¬ 
цами, французами и англичанами; наконецъ, опредѣленіе общаго ра¬ 
ціональнаго закона, достигнутое только для двухъ наукъ (астрономіи 
и физики невѣсомыхъ), принадлежитъ, въ одномъ случаѣ, англича¬ 
нину, а въ другомъ — англичанину вмѣстѣ съ нѣмцемъ 08 . 

с Весьма поучительная табличка», въ которой нашъ авторъ вы¬ 
разилъ этотъ результатъ (за полноту и совершенную точность этой 
таблички мы, конечно, не ручаемся), можетъ служить нагляднымъ 
опроверженіемъ его главной теоріи, которая оказывается несовмѣ¬ 
стимой съ дѣйствительною исторіей науки. Ибо, какъ явствуетъ изъ 
этой таблицы, развитіе науки не можетъ быть разграничено ни по 
культурно-историческимъ типамъ, ни по національностямъ: наука 
есть общее нераздѣльное дѣло, въ которомъ вполнѣ солидарны между 
собою ученые всякихъ націй и типовъ. А что, затѣмъ, въ этомъ 
общемъ дѣлѣ національность ученыхъ имѣетъ нѣкоторое относитель¬ 
ное вліяніе на характеръ и направленіе ихъ частныхъ трудовъ — 
этого никто никогда не отрицалъ. Нельзя ничего возразить въ прин¬ 
ципѣ противъ того указанія, что французы оказались преимуществен¬ 
но способными къ созданію естественныхъ системъ, а нѣмцы — къ 
открытію частныхъ эмпирическихъ законовъ, хотя самый этотъ вы¬ 
водъ кажется намъ слишкомъ частнымъ и слишкомъ эмпириче¬ 
скимъ м . Насколько, впрочемъ, вліяніе національнаго характера под- 


67 См. выше. 

08 „Россія и Европа", стр. 160. 

69 Получится ли въ самомъ дѣлѣ какое-нибудь опредѣленное по- 



136 


В. С. Соловьевъ. 


чиняется существеннымъ интересамъ общаго научнаго дѣла, видно 
изъ того, что и этотъ переходъ частныхъ наукъ изъ одного фазиса 
развитія въ другой (при чемъ Данилевскій усматриваетъ особенно 
важное значеніе національности великихъ научныхъ двигателей) со¬ 
вершался иногда совмѣстными трудами ученыхъ изъ разныхъ націй. 
Самъ авторъ отмѣчаетъ четыре такихъ случая, не давая имъ, впро¬ 
чемъ, никакого объясненія съ своей точки зрѣнія. 

Ни одинъ европеецъ и ни одинъ русскій западникъ никогда не 
сомнѣвался въ томъ, что каждый народъ занимается наукою (какъ и 
всѣмъ прочимъ) по-своещ, на свой ладъ. Но это свое въ ученыхъ 
трудахъ нѣмцевъ, англичанъ, французовъ и т. д. нисколько не мѣ¬ 
шаетъ имъ заниматься однимъ общимъ научнымъ дѣломъ, въ кото¬ 
ромъ всѣ они вполнѣ солидарны м|ежду собою и которое принадле¬ 
житъ не какому-нибудь культурно-историческому типу, а всему че¬ 
ловѣчеству. Самъ Данилевскій, умалчивая о египетской, еврейской, 
персидской или мексиканской наукѣ, а ученые труды древнихъ гре¬ 
ковъ и славянина Коперника включая въ составъ европейской науки, 
очевидно признаетъ, что эта наука есть не только романо-германская, 
но вмѣстѣ съ тѣмъ и общечеловѣческая. Все, что можно найти на¬ 
учнаго у древнихъ народовъ, вошло въ науку европейцевъ, было ими 
полнѣе и глубже разработано и, слѣдовательно, имѣетъ значеніе лишь 
какъ низшая подготовительная ступень въ развитіи этой одной евро¬ 
пейской науки. Помимо нея, никакой другой особой науки въ дѣй¬ 
ствительности никогда не было. Но можетъ быть еще будетъ? Нашъ 
авторъ, настаивающій на національномъ характерѣ науки и совер¬ 
шенно забывшій при этомъ о своихъ « культурно-историческихъ ти¬ 
пахъ», не придаетъ пикакого яснаго и опредѣленнаго смысла своимъ 
надеждамъ на «самобытную славянскую науку». Должна ди эта само¬ 
бытность ограничиваться особенностями національнаго характера, 
какъ въ англійской, французской, германской наукѣ; или же, въ виду 
того, что славяне составляютъ особый культурно-историческій типъ, 
отдѣльный отъ Европы, будущее ихъ научное творчество должно 


нятіе о національномъ характерѣ нѣмецкаго ума, если сопоставить 
эту предполагаемую склонность къ частному и эмпирическому съ 
несомнѣннымъ превосходствомъ нѣмцевъ въ сферѣ самой общей ра¬ 
ціональной философіи? Да и въ области точныхъ наукъ при возведе¬ 
ніи научныхъ знаній на степень общаго раціональнаго закона — изъ 
двухъ случаевъ въ одномъ участвовали нѣмцы. 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ I. 


137 


представить небывалое доселѣ явленіе науки не-европейской, совер¬ 
шенно особенной и отдѣльной? Ожидать отъ славянства, т. е. прежде 
всего отъ Россіи, дѣятельнаго и самостоятельнаго участія въ развитіи 
«романо-германской» науки, было бы, конечно, несогласно съ общимъ 
воззрѣніемъ нашего автора, но не заключало бы въ себѣ никакой 
внутренней невозможности. Такимъ надеждамъ на процвѣтаніе у насъ 
европейской науки (съ русскимъ національнымъ оттѣнкомъ) слѣ¬ 
дуетъ только противопоставить простое фактическое указаніе (за ко¬ 
торое можно серрться, но которое опровергнуть нельзя), что настоя¬ 
щее положеніе русской науки никакихъ основаній и задатковъ для 
болѣе успѣшнаго научнаго развитія не представляетъ 70 . 

Если же подъ «самобытною славянскою наукой» (согласно основ¬ 
ному воззрѣнію «Россіи и Европы») разумѣть особый, небывалый 
доселѣ типъ науки, существенно отличный отъ европейскаго, то въ 
скромныхъ трудахъ русскихъ ученыхъ, старающихся по мѣрѣ силъ 
внести свой вкладъ въ общее умственное достояніе Европы, мы, ко¬ 
нечно, не найдемъ никакихъ начатковъ такого вполнѣ самобытнаго 
научнаго творчества. Этихъ начатковъ будущей славянской науки 
слѣдуетъ искать только у тѣхъ изъ нашихъ ученыхъ писателей, ко¬ 
торые, не удовлетворяясь европейскою наукой, стремятся къ новымъ, 
лучшимъ началамъ знанія. Сфера для поисковъ здѣсь весьма огра¬ 
ничена, ибо изъ всѣхъ нашихъ славянофиловъ только двое (тѣсно 
между собою связанные и единомысленные) — Н. Я. Данилевскій и 
Н. Н. Страховъ — посвящали свои труды существеннымъ вопросамъ 
знанія. У перваго изъ нихъ мы нашли попытку представить «есте¬ 
ственную систему» исторіи. Эта система, сое диняю щая разнородное, 
раздѣляющая однородное и вовсе пропускающая то, что не вклады¬ 
вается въ ея рамки, есть лишь произвольное измышленіе, главнымъ 
образомъ обусловленное малымъ знакомствомъ Данилевскаго съ дан¬ 
ными исторіи и филологіи и явно противорѣчащее тѣмъ логическимъ 
требованіямъ всякой классификаціи, которыя онъ самъ позаботился 


70 Нужно страдать неисцѣлимымъ ослѣпленіемъ, чтобы не замѣ¬ 
чать быстраго пониженія научнаго уровня въ Россіи за послѣдніе 
годы Развѣ возможно было тридцать или хотя бы пятнадцать лѣтъ 
тому назадъ, чтобы представители высшаго научнаго образованія 
издавали такія книги, какъ, наир.. „Психологія 0 профессора Влади¬ 
славлева, или: „О наказаніи въ русскомъ правѣ XVII вѣка“, профес¬ 
сора Сергѣевскаго?! 



138 


В. С. Соловьевъ. 


выставить. Видѣть въ атомъ дефективномъ опытѣ какіе-либо поло¬ 
жительные задатки самобытной русской науки нѣтъ никакой возмож¬ 
ности. Да если бы даже авторъ и дѣйствительно представилъ есте¬ 
ственную систему исторіи, то онъ въ этомъ пошелъ бы только по 
слѣдамъ европейскихъ, напримѣръ, французскихъ ученыхъ, создав¬ 
шихъ естественныя системы въ другихъ наукахъ: и тутъ не обозна¬ 
чилось бы никакого самобытнаго научнаго типа. 

Но, кромѣ «Россіи и Европы», Данилевскому принадлежитъ дру¬ 
гой, во всякомъ случаѣ, болѣе основательный и важный трудъ: двух¬ 
томное критическое изслѣдованіе о дарвинизмѣ. Если самобытныя на¬ 
чала знанія, которыя должна явить міру русская наука, не могли 
обнаружиться въ историческихъ построеніяхъ «Россіи и Европы», 
по той простой причинѣ, что авторъ не владѣлъ въ этой области 
сколько-нибудь достаточнымъ научнымъ матеріаломъ, то никакъ 
нельзя сказать того же о «Дарвинизмѣ». Покойный Данилевскій 
былъ—если не по профессіи, то по призванію—ученымъ естество¬ 
испытателемъ. и въ основательномъ знакомствѣ съ предметами этой 
области ему, конечно, никто не откажетъ. Съ другой стороны, теорія 
Дарвина касается не какихъ-нибудь естественно-научныхъ частно¬ 
стей, а поднимаетъ самый коренной и жизненный вопросъ біологіи, 
существенно связанный, какъ это прекрасно показалъ самъ Данилев¬ 
скій, съ цѣлымъ научнымъ миросозерцаніѳмъ. Кромѣ того, разрѣшеніе 
этого вопроса въ Дарвиновой теоріи естественнаго отбора при борьбіь 
га существованіе, — опять-таки по остроумному и вѣрному замѣ¬ 
чанію Данилевскаго, — обнаруживаетъ (подобно основному принципу 
Гоббеса: Ьеііиш отвіиш соніга отпев, и экономической теоріи свобод¬ 
ной конкуренціи Адама Смита) явное, хотя, конечно, ненамѣренное 
и безсознательное вліяніе англійскаго національнаго характера, столь 
сильнаго и энергичнаго въ жизненной борьбъ. 

Все это вмѣстѣ взятое: важность задачи, компетентность нашего 
автора, приложившаго къ ней всѣ свои умственныя силы и дарованія 
и посвятившаго ей значительную часть своей жизни, наконецъ, отпе¬ 
чатокъ національнаго духа на воззрѣніи Дарвина, — все это позво¬ 
ляло ожидать, что русскій и при томъ славянофильскій критикъ не 
ограничится однимъ отрицательнымъ разборомъ, а противопоставитъ 
англійской теоріи столь же глубокое, но болѣе вѣрное п многосторон¬ 
нее (по крайней мѣрѣ, съ его собственной точки зрѣнія) рѣшеніе 
этой міровой задачи, и при томъ рѣшеніе, ярко запечатлѣнное рус- 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ I. 


т 


скою духовною особенностью. Конечно, и такой трудъ не основалъ 
бы еще самобытной славянской науки, но все-таки нѣчто было бы 
сдѣлано, и наша научная самобытность не представлялась бы уже 
такою пустою и смѣшною претензіей. 

Съ величайшимъ интересомъ принялся я, два года тому назадъ, 
за чтеніе двухъ полновѣсныхъ томовъ «Дарвинизма». Безспорныя 
достоинства этой книги, въ которую, авторъ, повидимому, вложилъ 
всю свою душу, поддерживали интересъ до конца, но не могли по¬ 
мѣшать полному и горькому разочарованію. Въ «Дарвинизмѣ» не 
оказалось именно того, чего я отъ него ожидалъ и имѣлъ основаніе 
ожидать: русской самостоятельной теоріи происхожденія видовъ, вза¬ 
мѣнъ отвергаемой англійской. Повѣривъ друзьямъ, я искалъ русскаго 
Дарвина, а нашелъ только симпатичнаго русскаго человѣка, превос- 
хоро разбирающаго чужія научныя идеи. Разочарованіе мое не могло 
умѣряться и тою мыслью, что только смерть помѣшала автору выска¬ 
зать положительную сторону своего воззрѣнія. Изъ плана всего сочи¬ 
ненія явствовало, что недовершенная половина должна была содер¬ 
жать лишь дальнѣйшую критическую разработку частныхъ вопросовъ, 
связанныхъ съ дарвинизмомъ 71 . 

Какого бы кто ни держался взгляда на дарвинизмъ по существу, 
о характерѣ и значеніи собственно книги Данилевскаго спора быть пе 
можетъ. Это есть, вообще говоря, самый полный, самый обстоятель¬ 
ный и прекрасно изложенный сводъ всѣхъ существенныхъ возраженій, 
сдѣланныхъ противъ теоріи Дарвина въ европейской наукѣ. Едва ли 
пе самое важное и съ перваго взгляда рѣшительное возраженіе про¬ 
тивъ дарвинизма состоитъ въ томъ, что скрещиваніе должно погло¬ 
щать вновь появляющіяся мелкія индивидуальныя отличія, прежде 
чѣмъ они успѣютъ накопиться, посредствомъ наслѣдственности, и уси¬ 
литься до такой степени, чтобы стать выгодными для организма въ 
борьбѣ за существованіе; такъ, напримѣръ, особенная пушистость у 
сѣверныхъ видовъ извѣстныхъ животныхъ не могла появиться пу¬ 
темъ постепеннаго накопленія, такъ сказать, по волоску, въ длин¬ 
номъ ряду поколѣній, побѣждавшихъ въ борьбѣ за существованіе, 
ибо нужно уже замѣтное преимущество въ густотѣ шерсти, чтобы дать 
одному животному лучшую защиту отъ холода, чѣмъ другому, и тѣмъ 

71 Одинъ довольно обширный отрывокъ изъ этой части („О вы¬ 
раженіи ощущеній") былъ потопъ напечатанъ въ „Русскомъ Вѣст¬ 
никѣ" и вполнѣ подтверждаетъ мое заключеніе. 



140 


В. С. Соловьевъ. 


обусловить .естественный отборъ. Это, во всякомъ случаѣ, интересное 
возраженіе, обстоятельно изложенное въ книгѣ Данилевскаго, при¬ 
надлежитъ, однако, не ему, а какъ онъ самъ добросовѣстно указы¬ 
ваетъ — англійскому зоологу Миворту. 

Но допустимъ даже, что критическое изслѣдованіе дарвинизма 
обильно совершенно оригинальными и новыми возраженіями. Во вся¬ 
комъ случаѣ, далѣе отрицательной критики, далѣе разрушенія чужой 
теоріи, русскій мыслитель н© пошелъ. Никакой даже попытки объяс¬ 
нить положительнымъ образомъ происхожденіе растительныхъ и жи¬ 
вотныхъ видовъ онъ не сдѣлалъ. Если объ особомъ характерѣ гря¬ 
дущей славянской науки судить по важнѣйшему ученому труду глав¬ 
наго провозвѣстника этой науки, то ея самобытное дѣло будетъ со¬ 
стоять только въ разрушеніи научныхъ построеній Европы, а рѣше¬ 
ніе положительныхъ задачъ знанія придется, вѣроятно, предоставитъ 
неграмъ, папуасамъ и другимъ подобнымъ «культурно-историческимъ 
типамъ». 

Но прежде чѣмъ примириться съ такою печальною перспективой, 
не слѣдуетъ ли еще поискать положительныхъ задатковъ научной 
славянской самобытности у Н. Н. Страхова, выступившаго такъ 
рѣшительно съ борьбою противъ Запада въ русской литература? 
«Требуется собственно, — говоритъ авторъ въ предисловіи къ этой 
книгѣ, — измѣнить характеръ нашего просвѣщенія, внести въ него 
другія основы, другой духъ». И далѣе: «Намъ предстоитъ совершить 
критику началъ, господствующихъ въ европейской жизни, и привести 
къ сознанію другія, лучшія». И еще: «отъ насъ нужно ожидать при¬ 
веденія къ сознанію другихъ началъ, спасительныхъ и животвор¬ 
ныхъ». — Какія это начала — авторъ не объявляетъ, но по край¬ 
ней мѣрѣ указываетъ, гдѣ ихъ нужно взять: «русскій народъ, — 
говоритъ онъ, — постоянно жилъ и живетъ въ нѣкоторой духовной 
области, въ которой видитъ свою истинную родину, свой высшій ин¬ 
тересъ. Вотъ изъ какого строя жизни намъ нужно почерпать и 
уяснять себѣ начала для пониманія человѣческой яшзни и отношеній 
между людьми, — начала, которыми долженъ быть внесенъ лучшій 
смыслъ въ науки нравственнаго міра, въ исторію, въ науку права, 
въ политическую экономію». 

Поставивъ такую задачу, почтенный авторъ (послѣ обширной и 
весьма интересной статьи о Герценѣ, наполненной выписками изъ 
разныхъ сочиненій этого писателя) вступаетъ въ борьбу съ Миллемъ, 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ I. 


141 


съ парижскою коммуной, съ Ренаномъ и Штраусомъ, съ Фейерба¬ 
хомъ, Дарвиномъ, Целлеромъ, со спиритизмомъ и нигилизмомъ. Все 
это (за исключеніемъ послѣдняго) несомнѣнно принадлежитъ запад¬ 
ному міру; но все-таки борьбы еъ Западомъ мы здѣсь не видимъ. 
И это не потому, чтобы для такой борьбы требовалось взять всю 
совокупность духовныхъ началъ, опредѣляющихъ жизнь и мысль За¬ 
пада: авторъ имѣлъ право ограничиться и тѣми явленіями и дѣя¬ 
телями, въ которыхъ онъ видѣлъ окончательные результаты запад¬ 
наго развитія. Противъ этого можно было бы спорить, но нельзя 
было бы обвинять автора за излишнюю притязательность. Онъ могъ 
бы даже удовольствоваться и меньшимъ числомъ объективовъ для 
своей борьбы противъ Запада, но бороться-то необходимо было не 
западнымъ оружіемъ, не подъ европейскимъ знаменемъ. Если бы, 
напримѣръ, кто-нибудь сталъ возражать противъ философскихъ идей 
Гегеля на основаніи философскихъ идей Шопенгауэра, — можно ли 
было бы это назвать борьбою противъ нѣмецкой философіи? Сказан¬ 
ное авторомъ въ предисловіи заставляетъ предполагать, что у него 
есть особое самобытно-русское, или восточнор, знамя, но онъ его не 
развертываетъ до конца борьбы, и что на этомъ знамени написано, 
такъ и остается неизвѣстнымъ. А развернуть его слѣдовало бы уже 
при первой аванпостной стычкѣ съ отрядомъ Джона Стюарта Милля. 
Труды этого писателя принадлежатъ именно къ тѣмъ «наукамъ нрав¬ 
ственнаго міра», въ которыя, по словамъ Н. Н. Страхова, долженъ 
быть внесенъ «лучшій смыслъ» чрезъ начала, взятыя изъ «нѣкоторой 
духовной области», гдѣ постоянно жилъ и живетъ русскій народъ 
какъ въ своей истинной родинѣ. Чѣмъ менѣе ясно для насъ это тре¬ 
бованіе, тѣмъ интереснѣе было бы видѣть образчикъ его исполненія 
въ русской критикѣ англійскихъ идей. Но ничего такого въ статьѣ 
о Миллѣ мы не находимъ. Авторъ «Борьбы» довольно тонко и остро¬ 
умно разбираетъ нѣкоторые взгляды знаменитаго англичанина, но въ 
сущности не говоритъ ничего такого, чего бы не могъ сказать лю¬ 
бой толковый европеецъ изъ противнаго Миллю политическаго и 
научнаго лагеря. 

Точно то же повторяется и при всѣхъ прочихъ столкновеніяхъ 
русскаго критика съ представителями западной мысли ... Н. Н. Стра¬ 
ховъ справедливо недоволенъ, напримѣръ, взглядами Ренана и Штрауса 
на евангеліе и христіанство. Но вѣдь не менѣе его недовольно этими 
взглядами множество протестантскихъ и католическихъ богослововъ, 



142 


В. С. Соловьевъ. 


съ большею энергіей и трудолюбіемъ боровшихся противъ отрица¬ 
тельной критики. Если нашъ авторъ отвергаетъ нѣмецкую и фран¬ 
цузскую «Жизнь Іисуса» на одинаковыхъ основаніяхъ съ западными 
богословами, то при чемъ же тутъ борьба съ Западомъ? Если же онъ 
равно недоволенъ и отрицателями, и защитниками евангелія на За¬ 
падѣ, то почему жъ бы ему не высказать прямо своего положи¬ 
тельнаго взгляда на христіанство, взятаго изъ той духовной области, 
въ которой постоянно жилъ и живетъ русскій народъ? 

Но всего менѣе соотвѣтствуетъ заглавію: «Борьба съ Западомъ > 
та часть сборника, которой авторъ придавалъ, повидпмому, наиболь¬ 
шее значеніе, такъ какъ онъ потомъ распространилъ его и выдѣлилъ 
въ особую книжку: «О вѣчныхъ истинахъ». Первоначально же это 
была статья о спиритизмѣ. Спиритизмъ, къ которому нашъ авторъ 
относится безусловно отрицательно, есть несомнѣнно явленіе западное. 
Но что же такое тѣ вѣчныя истины, которыми нашъ авторъ пора¬ 
жаетъ это западное заблужденіе, и откуда онъ ихъ взялъ? Спири¬ 
тизмъ, затрогивая науку и философію, весьма близко касается и ре¬ 
лигіи, и тутъ всего умѣстнѣе было бы обратиться къ той «ду¬ 
ховной области, въ которой русскій народъ видитъ свою истинную 
родину», т. е., проще говоря, къ области религіозныхъ вѣрованій рус¬ 
скаго народа. Тамъ навѣрное нашлись бы «вѣчныя истины» и для 
объясненія, и для опроверженія спиритизма. Но вмѣсто того ока¬ 
зывается, что «вѣчныя истины» г. Страхова суть не что иное, какъ 
положенія физико-математическихъ наукъ въ томъ безусловномъ и 
безпредѣльномъ значеніи, которое они получаютъ отъ такъ называе¬ 
маго механическаго міровоззрѣнія. Научныя истипы физики и меха¬ 
ники, въ особенности же философскіе принципы механическаго міро¬ 
воззрѣнія, суть всецѣло и исключительно порожденія западнаго ум¬ 
ственнаго развитія: ни на Востокѣ, ни «въ истинной родинѣ русскаго 
народа» мы такихъ «началъ» не отыщемъ. Зачѣмъ же было гово¬ 
рить о необходимости измѣнить характеръ нашего просвѣщенія, со¬ 
вершить критику господствующихъ въ Европѣ началъ, привести къ 
сознанію другія, лучшія, — зачѣмъ все это, когда и «худшія» на¬ 
чала современнаго европейскаго просвѣщенія оказываются вполнѣ 
пригодными для высокаго знанія вѣчныхъ истинъ? 

Цѣня болѣе чѣмъ кто-либо тонкій умъ и литературное дарова¬ 
ніе Н. Н. Страхова, я никакъ не могу, однако, признать борьбу его 
съ спиритизмомъ ни правильною, ни побѣдоносною. Истины меха- 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ I. 


143 


ники и физики суть непреложпые законы въ порядкѣ матеріальныхъ 
явленій; но распространяемость этихъ законовъ на область дѣйствую¬ 
щихъ причинъ, ихъ безусловное значеніе для всѣхъ возможныхъ по¬ 
рядковъ бытія — это есть вопросъ философскаго умозрѣнія, а не 
истина положительной науки. Маятникъ качается по строго-опре¬ 
дѣленнымъ законамъ механики; но признавать далѣе, что и остано¬ 
вленъ, и приведенъ въ движеніе маятникъ можетъ быть ^исклю чи¬ 
тельно только механическою причиною — значитъ изъ области на¬ 
учной механики переступать на почву той умозрительной системы, 
для которой и человѣкъ, нарочно останавливающій маятникъ по ка¬ 
кимъ-нибудь психическимъ побужденіямъ, есть въ сущности не болѣе 
какъ механическій автоматъ. Многіе ученые люди именно такъ и 
думаютъ, но и сомнѣваться въ этомъ еще не значитъ быть невѣ¬ 
ждой, — это еще не равносильно отреченію отъ науки и измѣнѣ ея 
истинамъ. Механическое міровоззрѣніе, безспорно, есть одно изъ са¬ 
мыхъ характерныхъ явленій западнаго умственнаго движенія (гораздо 
болѣе характерное, чѣмъ спиритизмъ). Однако, научная мысль За¬ 
пада далеко не исчерпывается этимъ міровоззрѣніемъ, которое мно¬ 
гими первостепенными представителями европейской науки и фило¬ 
софіи считается крайностью и заблужденіемъ. Итакъ, почтенный 
авторъ «Борьбы съ Западомъ», въ вопросѣ столь важномъ и неви¬ 
димому особенно близкомъ его уму и сердцу, является не только за¬ 
падникомъ, но ,еще западникомъ крайнимъ и одностороннимъ. 

Вообще же, если у нашихъ противниковъ Европы отобрать все, 
по праву принадлежащее идеямъ европейскаго просвѣщенія, то на 
долю славянской самобытности съ ея «лучшими началами» останутся 
только хотя и чрезвычайно великія, но совершенно пустыя и ничѣмъ 
неоправданныя претензіи. 

Мнѣ нѣтъ надобности сколько-нибудь смягчать это заключеніе. 
Увѣренность моя въ его истинѣ, сверхъ очевидности самаго дѣла, опи¬ 
рается еще на свидѣтельство двухъ авторитетовъ, въ высочайшей 
степени компетентныхъ по этому вопросу. — «Словомъ двухъ или 
трехъ свидѣтелей станетъ всякъ глаголъ». — До сихъ поръ я гово¬ 
рилъ одинъ — къ соблазну многихъ. Сейчасъ насъ будетъ трое, и 
читатель услышитъ мой приговоръ надъ притязаніями Данилев¬ 
скаго и г. Страхова — изъ устъ самого г. Страхова и самого Дани¬ 
левскаго. 



144 


В. С. Соловьевъ. 


X. 

«Увы! Въ исторіи нашего литературнаго и умственнаго дви¬ 
женія нѣтъ ничего печальнѣе судьбы славянофильства, и такой дол¬ 
говременный опытъ невольно приводитъ къ заключенію, что и впе¬ 
реди этому ученію предстоять однѣ горькія неудачи» 72 . — «Нп 
одна изъ надеждъ, ни одно изъ задушевныхъ желаній» славянофи¬ 
ловъ — «не имѣетъ впереди себя яснаго будущаго. Церковь оста¬ 
лась въ томъ же своемъ положеніи; укрѣпленіе и развитіе ея вну¬ 
тренней жизни попрежнему идетъ шатко и медленно, и невозможно 
предвидѣть, откуда явится поворотъ къ лучшему. Славянскія дѣла 
ясно свидѣтельствуютъ, что духовное значеніе Россіи не развилось. 
Послѣ подвиговъ, достойныхъ Аннибала или Александра Македонскаго, 
мы вдругъ съ сокрушеніемъ видимъ, что старанія иностранцевъ и 
ихъ политическое и культурное вліяніе берутъ верхъ надъ тою связью 
по крови, по вѣрѣ и по исторіи, которая соединяетъ насъ со сла¬ 
вянами. Но вѣдь весь узелъ славянскаго вопроса заключается именно 
въ нашей культурѣ, и если самобытныя духовныя и историческія 
силы наши не развиваются, если наша религіозная, политическая, 
умственная и художественная жизнь не растетъ такъ, чтобы сопер¬ 
ничать съ развитіемъ западной культуры, то мы неизбѣжно должны 
отступить для славянъ на задній планъ, сколько бы мы крови пи 
проливали. Какая же для насъ надежда въ этой борьбѣ? Становясь 
грудью за единовѣрцевъ, мы должны спрашивать себя: не убываетъ 
ли и въ насъ, и въ нихъ та вѣра, въ которой весь смыслъ и внѣ 
которой безплодны всякіе подвиги? Такъ точно мы должны спросить 
себя и о всякой другой чертѣ нашей духовной связи со глям пями 
И если такъ, то развѣ возможно теперь глядѣть впередъ безъ уны¬ 
нія и боязни?» 73 . 

Признанія эти многозначительны, хотя, повидимому, г. Стра¬ 
ховъ самъ не вполнѣ усматриваетъ всей силы произносимаго имъ 
приговора: придя къ заключенію, что славянофильству и впереди 
предстоятъ однѣ только неудачи, онъ смущается и упываетъ только 
за насъ, а само славянофильство остается для него въ своемъ преж¬ 
немъ ореолѣ. Вотъ странное недоразумѣніе, котораго мы не ожидали 

72 Н. Страховъ, „Борьба*съ Западомъ въ русской литературѣ", 
кн. 1 (изд. 2-е), стр 466. 

73 Тамъ же, стр. 471—72. 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ I. 


145 


отъ такого проницательнаго ума! Какъ будто славянофильство есть 
какая-нибудь умозрительная система, философская или хотя бы ре¬ 
лигіозная, внутренняя истинность которой нисколько не зависитъ 
отъ ея реальнаго осуществленія, отъ ея внѣшней удачи. Но вѣдь 
славянофильство .есть только систематическая форма нашего націо¬ 
нализма, и вся сущность его состоитъ именно только въ утвержде¬ 
ніи непремѣнной удачи нашего національнаго дѣла. Если же, какъ 
не безъ основанія предвидитъ г. Страховъ, мы никогда не сумѣемъ 
совершить тѣхъ великихъ дѣлъ, которыя намъ сулили славянофилы, 
то что же остается отъ самого славянофильства? Вѣдь и оно этихъ 
великихъ дѣлъ для насъ не сдѣлало, а только возвѣщало ихъ, и воз¬ 
вѣщало, — какъ признается г. Страховъ, — ложно. А между тѣмъ, 
указывая на эту ложность, почтенный авторъ «Борьбы» продолжаетъ 
считать славянофильское ученіе неприкосновеннымъ и ставитъ его 
на высокій пьедесталъ для посрамленія современной Россіи. Онъ раз¬ 
суждаетъ такъ: мы оказываемся духовно-слабыми и для всемірныхъ 
дѣлъ непригодными, — слѣдовательно, намъ должно быть стыдно 
передъ славянофилами, которые такъ на насъ уповали. Но не пра¬ 
вильнѣе ли будетъ обернуть заключеніе: мы оказались духовно-сла¬ 
быми и несостоятельными для великихъ дѣлъ къ стыду славянофиль¬ 
ства, которое понапрасну и неосновательно надѣялось на наши мни¬ 
мыя силы и на нихъ однѣхъ возлагало судьбы вселенной, вмѣсто 
того, чтобы искать болѣе широкой и прочной опоры? 

Я не говорю лично о старыхъ славянофилахъ: ихъ заблужденіе 
вообще было искреннимъ и горячимъ увлеченіемъ, и заслуживаетъ 
болѣе сожалѣнія, нежели упрека. Но нельзя же, однако, въ одно и 
чч) же время благоговѣйно преклоняться передъ «ученіемъ» славя¬ 
нофильства и его «великою идеей» — и тутъ же объявлять, что эта 
великая идея оказалась пустою претензіей. 

Въ иномъ тонѣ звучитъ посмертный голосъ Н. Я. Данилевскаго. 
Только что вышедшее третье изданіе «Россіи и Европы» содержитъ 
въ себѣ довольно много примѣчаній и оговорокъ къ отдѣльнымъ мѣ¬ 
стамъ этой книги, и глубокое разочарованіе автора выражается ино¬ 
гда въ такихъ словахъ: «<?се написанное мною здѣсь — вздоръ » 74 . 
Естествоиспытатель по призванію и эмпирикъ по складу ума, покой¬ 
ный Данилевскій видѣлъ и въ своихъ мечтаніяхъ о грядущихъ ве- 


74 „Россія и Европа", Спб. 1888 г. (изд. 3-е}, стр. 300. 


В. С. Соловьевъ. V. 


10 



146 


В. С. Соловьевъ. 


ликихъ судьбахъ Россіи и славянства научную гипотезу* которая 
должна быть провѣрена опытомъ. Онъ писалъ свою книгу въ концѣ 
шестидесятыхъ годовъ, и въ будущей войнѣ изъ-за восточнаго во¬ 
проса ожидалъ увидѣть тотъ грозный опытъ исторіи, который дол¬ 
женъ былъ оправдать его воззрѣнія и дать намъ спасительные уро¬ 
ки 75 . «Восточный вопросъ, — писалъ онъ, — не принадлежитъ 
къ числу тѣхъ, которые подлежатъ рѣшенію дипломатіи. Мелкую, 
текущую дребедень событій предоставляетъ исторія канцелярскому 
производству дипломатіи; но свои великія вселенскія рѣшенія, ко¬ 
торыя становятся закономъ жизни народовъ на цѣлые вѣка, про¬ 
возглашаетъ она сама безъ всякихъ (?) посредниковъ, окруженная 
громами и молніей, какъ Саваоѳъ съ вершины Синая» 70 . — Гроз¬ 
ный опытъ исторіи, котораго съ такою увѣренностью ждалъ Дани¬ 
левскій, совершился на нашихъ глазахъ. Громовъ и молній было до¬ 
вольно на Балканахъ, но «Синай» нашъ оказался въ Берлинѣ. Исто¬ 
рія не обошлась безъ «посредниковъ» и даже безъ «канцелярскаго 
производства дипломатіи». Конечно, Данилевскій не могъ признать 
въ берлинскомъ трактатѣ великаго вселенскаго рѣшенія исторіи, обя¬ 
зательнаго для народной жизни на цѣлые вѣка; но еще менѣе воз¬ 
можно было отнести войну и миръ 1877—78 гг. къ «мелкой, те¬ 
кущей дребедени событій». Опытъ во всякомъ случаѣ оказался не¬ 
удачнымъ, а до другого было далеко. И въ этой внѣшней полити¬ 
ческой неудачѣ Данилевскій не могъ утѣшаться мыслью о нашемъ 
внутреннемъ преуспѣяніи. Обнаруженіе нашего духовнаго и куль¬ 
турнаго безсилія было столь же очевидно для него, какъ и для г. 
Страхова. И вотъ, перечитывая самъ то мѣсто своей книги, гдѣ 
онъ говорилъ, что борьба изъ-за Царьграда можетъ быть устранена 
или добровольной уступкой со стороны Европы всѣмъ нашимъ тре¬ 
бованіямъ, «или если Россія, какъ говорятъ враги ея, дѣйствительно 
окажется — 

больной, разслабленный колоссъ —... 

Данилевскій приписалъ на поляхъ: «Уш/ начинаетъ отзываться !» 7Т . 

Въ началѣ своей «Россіи и Европы» Данилевскій поставилъ во¬ 
просъ: почему Европа такъ не любитъ Россію? — Отвѣтъ его из- 


75 Тамъ же, стр. 324. 

76 Тамъ же, стр. 3'25. 

77 Тамъ же, стр. 474—75.- 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ I. 


147 


вѣстенъ: — Европа, думаетъ онъ, боится насъ какъ новаго и выс¬ 
шаго культурно-историческаго типа, призваннаго смѣнить дряхлѣю¬ 
щій міръ романо-германской ц и вилиз ац іи . Между тѣмъ, и самое со¬ 
держаніе книги Данилевскаго, и послѣдующія признанія его и его 
единомышленника наводятъ, кажется, на другой отвѣтъ. Европа съ 
враждою и опасеніемъ смотритъ на насъ потому, что при темной и 
загадочной стихійной мощи русскаго народа, при скудости и несо¬ 
стоятельности нашихъ духовныхъ и культурныхъ силъ, притязанія 
паши и явны, и опредѣленны, и велики. Въ Европѣ громче всего 
раздаются крики нашего «націонализма», который хочетъ разрушить 
Турцію, разрушить Австрію, разгромить Германію, забрать Царь¬ 
градъ, при случаѣ, пожалуй, и Индію. А когда спрашиваютъ насъ, 
чѣмъ же мы — взамѣнъ забраннаго и разрушеннаго — одаримъ че¬ 
ловѣчество, какія духовныя и культурныя начала внесемъ въ все¬ 
мірную исторію, — то приходится или молчать, или говорить без¬ 
смысленныя фразы. 

Но если справедливо горькое признаніе Данилевскаго, что Россія 
«начинаетъ оказываться больнымъ, разслабленнымъ колоссомъ», то 
вмѣсто вопроса: почему Европа насъ не любитъ — слѣдовало бы 
заняться друтимъ, болѣе близкимъ и важнымъ вопросомъ: чѣмъ и по-- 
чему мы больны? Физически Россія еще довольно крѣпка, какъ это 
обнаружилось въ ту же послѣднюю Восточную войну. Значитъ, не¬ 
дугъ нашъ нравственный: надъ нами тяготѣютъ, по выраженію 
орого стараго писателя, «грѣхи народные и нѳеознанные». Вотъ 
что прежде всего требуется привести въ ясное сознаніе. Пока мы 
нравственно связаны и парализованы, всякія наши собственныя сти¬ 
хійныя силы могутъ быть намъ только во вредъ. Самый существен¬ 
ный, даже единственно существенный вопросъ для истиннаго, зря¬ 
чаго патріотизма есть вопросъ не о силѣ и призваніи, а о чргьхахъ 
Россіи ». 


ю* 



Письма въ редакцію. 


I. 

м. Г. 

Прошу валъ дать мѣсто слѣдующей пояснительной замѣткѣ въ 
моей статьѣ «О народности и нарорыхъ дѣлахъ Россіи». 

Многоуважаемый А. А. Кирѣевъ въ своихъ замѣчаніяхъ на эту 
статью совершенно справедливо говоритъ: <Цельзя требовать отъ 
насъ, чтобы мы искали сближенія съ Западомъ, независимо отъ того, 
въ какомъ положеніи онъ самъ находится, независимо отъ того, правъ 
онъ или не правъ въ данную минуту въ своемъ вѣроученіи, не разо¬ 
бравъ предварительно съ какимъ католицизмомъ намъ придется имѣть 
дѣло, съ католицизмомъ ли Григорія Великаго, или Григорія VII, 
Льва Св., или Льва XIII, не справившись предварит, едьно, насколько 
въ данное время римскій престолъ вѣренъ христіанской истинѣ, 
или уклоняется отъ нея». Именно въ этомъ пока все и дѣло. Но 
чтобы рѣшить этотъ коренной вопросъ объ истинѣ или лжи като¬ 
личества, о томъ, есть ли существенное различіе между тепереш¬ 
нимъ и прежнимъ папствомъ, — для этого необходимо съ полной 
свободой и со всѣхъ сторонъ разсмотрѣть это дѣло. Если мы должны 
судить о западной церкви прежде чѣмъ вступать съ нею въ какое 
бы то ни было практическое отношеніе, то для справедливаго суда 
намъ должна быть открыта возможность не только осудить, но и 
оправдать католичество. Говоря въ моей статьѣ о допущеніи като¬ 
лической пропаганды, я разумѣлъ прежде всего обоюдную свободу 
церковной полемики, чтобы можно было не только нападать на ка¬ 
толичество, но и защищать его отъ нападеній. Пока эта свобода 
не дана , намъ, мы не можемъ справедливо рѣшать вопросъ объ истинѣ 
или лжи папства, и всякое рѣшеніе этого вопроса въ отрицатель- 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ I. 


149 


номъ смыслѣ, т. е. всякое осужденіе папства должно естественно 
внушать недовѣріе. 

Противъ этого могутъ возразить, что намъ вовсе и не нужно 
самимъ рѣшать церковный споръ, ибо онъ уже рѣшенъ для насъ 
нашею церковью. Такъ ли это? Споръ между восточною и запад¬ 
ною церковью не могъ быть рѣшенъ восточною церковью, ибо это 
значило бы быть судьею въ своемъ собственномъ дѣлѣ. Всякій споръ 
можетъ быть рѣшенъ только вселенскою церковью. Для насъ же 
органъ вселенской церкви есть пока только вселенскій соборъ, како¬ 
выхъ мы признаемъ только семь. Но всѣ они были до раздѣленія 
церквей, и ни одинъ изъ нихъ не могъ рѣшать спорныхъ вопросовъ 
между православными и католиками. Или мы, какъ міряне, должны 
просто слѣдовать рѣшеніямъ предержащей духовной власти? Но гдѣ 
же эта власть у насъ? Ни единоличнаго, ни соборнаго правитель¬ 
ства, представляющаго собою всю восточную церковь, не существу¬ 
етъ. Съ радостью послушали бы мы голосъ церкви, но этотъ го¬ 
лосъ не раздается. И наша мѣстная русская церковь, давно не имѣю¬ 
щая вполнѣ каноническаго строя и никѣмъ іерархически не предста¬ 
вляемая, осуждена на безмолвіе. 

Итакъ, если праведное рѣшеніе церковнаго спора не .дано намъ 
путемъ авторитета, то мы должны искать его путемъ свободы. До¬ 
пущеніе у насъ этой свободы — вотъ ближайшее практическое тре¬ 
бованіе, ради котораго написана статья: «О народности и пр. 

Церковный интересъ въ его истинномъ религіозномъ значеніи 
занимаетъ еще очень мало мѣста въ нашемъ общественномъ созна¬ 
ніи. Церковными дѣлами интересуются обыкновенно съ національ¬ 
ной, съ государственной, съ научно-исторической, но только не съ 
религіозной точки зрѣнія. Поэтому меня нисколько не удивило, что 
смыслъ заключительнаго требованія въ моей статьѣ былъ невѣрно 
понятъ. Но и превратное пониманіе должно имѣть свои предѣлы. 
Эти предѣлы власти перешелъ анонимный авторъ, помѣстившій въ 
X? 2870 «Новаго Времени» свои замѣчанія «о статьѣ г. Вл. Со¬ 
ловьева», гдѣ онъ приписываетъ мнѣ между прочимъ ни съ чѣмъ 
несообразное мнѣніе, что Россія должна призвать игъ Тима церков¬ 
ную дружину на смѣну нашего духовенства. Между тѣмъ у меня 
сказано слѣдующее: «Та великая духовная реформа, которую мы же¬ 
лаемъ и предвидимъ (возсоединеніе церквей), должна дать намъ цер¬ 
ковную дружину, должна превратить наше во многихъ отношеніяхъ 



150 


В. С. Соловьевъ. 


почтенное, но къ сожалѣнію недостаточно авторитетное и дѣйствен¬ 
ное духовенство, въ дѣятельный, подвижный и властный союзъ ду¬ 
ховныхъ учителей и руковортелей наророй жизни» и т. д. («Извѣ¬ 
стія Спб. Славянскаго Благотворительнаго Общества», № 2, стр. 14). 
Здѣсь, очевидно, говорится лишь о преобразованіи и возвышеніи на¬ 
шего духовенства вслѣдствіе будущаго соерненія церквей. О при¬ 
званіи же изъ Рима какой-то церковной дружины у меня нѣтъ ни 
слова 78 . 

Указывать на неправильность нашего церковнаго положенія я 
считаю дѣломъ необходимымъ и нравственною обязанностью, напа¬ 
дать же на духовенство кажется мнѣ, напротивъ, дѣломъ и беполез- 
нЫ'Мъ и несправедливымъ. Что наши духовные отцы лишены власт¬ 
наго дѣйствія и вліянія на народъ и общество — это правда. Но 
проистекаетъ это не изъ какихъ-нибудь недостатковъ, присущихъ 
самому духовенству, а изъ той же общей неправильности нашего 
церковнаго положенія. Само по себѣ наше духовенство обладаетъ 
многими добрыми качествами, безъ которыхъ слишкомъ мало было 
бы надежды на будущее освобожденіе и возстановленіе церковной 
жизни у насъ. Это освобожденіе и возстановленіе церковной жизни 
не можетъ совершиться безъ участія церкви, ея святителей и свя¬ 
щеннослужителей. Содѣйствуя же преобразованію и возвышенію 
церкви, они и сами возвысятся, займутъ подобающее имъ мѣсто, ста¬ 
нутъ тѣмъ, чѣмъ должны быть — солью земли. 

И. 

М. Г. 

Я прочелъ заключительную статью А. А. Кирѣева, сообщенную 
мнѣ въ корректурѣ съ согласія почтеннаго автора. Я охотно оста¬ 
вилъ бы послѣднее слово за моимъ уважаемымъ оппонентомъ, если 
бы его возраженія 78 были направлены только противъ моихъ мыслей. 

78 По всей вѣроятности виною этой ошибки была аналогія съ 
призваніемъ варяговъ. Если такъ, то мнѣ приходится объяснить, что 
аналогія не есть тождество, и что, сравнивая два предмета въ извѣ¬ 
стномъ общемъ отношеніи, мы нисколько не предполагаемъ, что они 
равны и во всякомъ другомъ частномъ отношеніи. Впрочемъ, быть 
можетъ, это простая полемическая небрежность, тѣмъ болѣе, что и 
заглавіе моей статьи передано невѣрно. 

79 Многія изъ этихъ возраженій меня удивили. Напримѣръ, я 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ I. 151 

Къ сожалѣнію, А. А. Кирѣевъ счелъ себя въ правѣ рѣшительно и 
безусловно обвинить весь католическій міръ въ ереси и даже въ грѣхѣ 
противъ Духа Святаго и провозгласить, что католическая церковь 
болѣе не существуетъ, а слѣдовательно, и вопросъ о. соединеніи цер¬ 
квей не имѣетъ смысла. Конечно, это было бы самое простое рѣ¬ 
шеніе дѣла, если бы только можно было съ этимъ согласиться. 

Свое страшное осужденіе католичества А. А. Кирѣевъ основы¬ 
ваетъ единственно , на несогласіи своего понятія о церкви съ католи¬ 
ческимъ ученіемъ объ этомъ преретѣ. По мнѣнію г. Кирѣева, са¬ 
мостоятельность церкви исключаешь папскій авторитетъ: ему нѣтъ 
мѣста въ церкви. По католическому ученію, напротивъ, церковь 
включаетъ въ себя папскій авторитетъ, какъ одинъ изъ основныхъ 
элементовъ своего правильнаго устройства. Этотъ католическій 
взглядъ на церковь существуетъ не со вчерашняго дня. Прежде 
чѣмъ говорить объ .«узурпаціи* Пія IX, слѣдовало бы вспомнить, 
какъ смотрѣли на церковное значеніе римской каѳедры представи¬ 
тели древней церкви. Опредѣленія Ватиканскаго собора согласны въ 
существѣ дѣла съ заявленіями св. Льва Великаго, который считалъ 
свой голосъ достаточнымъ для рѣшенія важнаго догматическаго во¬ 
проса. Что же — и онъ еретикъ? и онъ хулитель Духа Святаго? .. 
Конечно, можно, благодаря двусмысленности русскаго слова «непо¬ 
грѣшимость», вкладывать въ католическое ученіе всевозможныя 
ужасы. Но зачѣмъ же это дѣлать? Зачѣмъ также утверждать, что 
условіе «ех саіЬейга Іоцпі» зависитъ отъ произвола папы, когда ни 
одинъ католикъ въ мірѣ никогда не допускалъ и не допуститъ воз¬ 
можности папскаго произвола въ дѣлѣ вѣры и нравственности? По 
католическому ученію папа (равно какъ и вселенскій соборъ) имѣетъ 
обязанность формулировать церковные догматы, но не имѣетъ ни¬ 
какого права выдумывать свои собственные. 

Какъ бы кто ни относился къ этому ученію, во всякомъ случаѣ 
должно признать, что въ немъ нѣтъ ничего уничтожающаго церков¬ 
ный характеръ католичества: авторитетъ здѣсь не отдѣляетъ себя 
отъ церкви, не присваиваетъ себѣ никакого безусловнаго авторитета, 

упомянулъ мимоходомъ о Ѳомѣ Аквинатѣ, какъ объ одномъ изъ 
представителей'западнаго христіанства. Амой оппонентъ возражаетъ, 
что Ѳома писалъ противъ грековъ, которые сами не мало писали 
противъ латинянъ! Также я былъ удивленъ замѣчаніями о Дантѣ и 
Рафаэлѣ. 



152 


В. С. Соловьевъ. 


не даетъ оебѣ никакой произвольной и деспотической власти, ибо онъ 
пользуется рег аззізіедііат йіѵіпат только тою властью, которою 
Христосъ благоволилъ снабдить свою церковь. 

Такъ мыслили епископы, провозгласившіе ватиканскія опредѣле¬ 
нія, такъ мыслитъ и весь католичесікй міръ, принявшій эти опре¬ 
дѣленія, католики, признающіе въ папѣ видимаго главу своей цер¬ 
кви, ибо это по ихъ понятіямъ значило бы обезглавить церковное 
тѣло. Согласно католическому взгляду, папскій авторитетъ суще¬ 
ствуетъ не внѣ церкви и не противъ нея, а въ ней и для нея. Да 
и какимъ образомъ папство могло бы (если бы даже хотѣло) навя¬ 
зать католическому міру насильственную и деспотическую власть, 
когда оно лишено всякихъ средствъ насилія и деспотизма? Въ осо¬ 
бенности настоящее положеніе папства дѣлаетъ совершенно очевид¬ 
нымъ тотъ фактъ, что авторитетъ ватиканскаго затворника опира¬ 
ется на любовь, довѣріе и религіозное уваженіе католиковъ къ рим¬ 
скому престолу, и кажется, въ этихъ чувствахъ нѣтъ ничего проти¬ 
воцерковнаго. 

Восточное православіе не опредѣлило и не формулировало на все¬ 
ленскихъ соборахъ своего ученія о церкви. Вое, что для насъ обя¬ 
зательно по этому предмету, стоитъ въ сѵмволѣ вѣры: «Вѣрую во 
единую, святую, каѳолическую и апостольскую церковь». Эта вѣра 
не отрицается католичествомъ, не отрицается Ватиканскимъ собо¬ 
ромъ, и слѣдовательно, обвинять католиковъ въ ереси мы не имѣемъ 
никакого права. 

Этого права не присваивали и не присваиваютъ себѣ и іерархи 
нашей церкви. Извѣстно мнѣніе знаменитаго Филарета. Но и у со¬ 
временныхъ намъ іерарховъ мы находимъ подобные же взгляды. На 
орого изъ нихъ я имѣлъ случай сослаться въ другомъ мѣстѣ (въ 
послѣдней главѣ «Великій споръ и христ. полит.»). 

Еще болѣе твердое и прямое выраженіе истинно-церковнаго 
взгляда на католичество представляетъ рѣчь высокопреосв. митропо¬ 
лита кіевскаго, недавно имъ произнесенная и напечатанная въ нѣ¬ 
которыхъ газетахъ. Въ этой превосхорой рѣчи достойнѣйшій архи¬ 
пастырь хотя и не преридитъ близкой возможности для формальнаго 
возсоерненія двухъ церквей, но никакъ не потому, чтобы находилъ 
между ними какую-то бездну въ области вѣры и духовныхъ началъ, 
а совершенно напротивъ лишь потому, что раздоръ этихъ двухъ цер¬ 
квей, какъ самыхъ близкихъ и родственныхъ между собою, является 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ I. 


153 


наиболѣе крѣпкимъ. Этотъ раздоръ признается здѣсь только <1е 
іасіо, а не бе ]ііге. Вотъ взглядъ совершенно правильный, несо¬ 
мнѣнно болѣе христіанскій и безспорно болѣе авторитетный, не¬ 
жели взглядъ А. А. Кирѣева. Въ основу этого послѣдняго, отвер¬ 
гаемаго мною взгляда, легло, если не ошибаюсь, такое понятіе о 
церкви, которое ера ли можетъ быть защищаемо съ православной 
точки зрѣнія. По этому странному понятію существованіе церкви 
обусловлено правомъ всѣхъ мірянъ подавать свой рѣшающій голосъ 
въ церковныхъ дѣлахъ, что будто бы они и дѣлали на вселенскихъ 
соборахъ чрезъ епископовъ, какъ своихъ уполномоченныхъ. На мой 
взглядъ это есть прямое отрицаніе церкви. 

Жизнь церкви не отъ мертваго человѣчества, а отъ Бога Жи¬ 
ваго, и власть церкви не отъ собранія человѣческихъ немощей съ 
ихъ мнимыми правами, съ ихъ мнимой свободой, а отъ Бога всемо¬ 
гущаго, Который самъ избираетъ свои пути, самъ назначаетъ свои 
орудія. Церковь управляется не снизу, а свыше; образъ ея устрой¬ 
ства не демократическій, а теократическій. Вотъ почему избранные 
апостолы Христовы и ихъ преемники, епископы вселенской церкви, 
когда постановляютъ свои рѣшенія, не говорятъ: «изволися народу 
чрезъ насъ», а всегда говорили и говорятъ: тволися Цуху Святому 
и намъ. 

Статья А. А. Кирѣева озаглавлена: «Возсоединеніе церквей а 
славянство». Ясно, однако, что при обвиненіи католичества въ ереси 
и въ грѣхѣ противъ Духа Святаго не можетъ быть никакой рѣчи о 
возсоединеніи церквей, а если церковный антагонизмъ, раздѣляющій 
славянъ между собою, признается непримиримымъ, тогда нельзя серь¬ 
езно говорить и о славянствѣ, какъ о единомъ и солидарномъ цѣ¬ 
ломъ. 

Россіи предстоитъ выборъ между ернствомъ и раздоромъ, между 
истиной и ложью. Чтобы выбрать истину, нуженъ нравственный 
подвигъ, и съ Божьей помощью Россія совершитъ его. 




Національный вопросъ въ Россіи. 

ВЫПУСКЪ ВТОРОЙ. 


1888 - 1891 . 




ПРЕДИСЛОВІЕ. 


Статьи, вошедшія въ этотъ второй выпускъ * Національнаго во¬ 
проса» 80 , имѣютъ большею частью полемическій характеръ. Въ 
нихъ продолжается, въ болѣе обостренной формѣ, тотъ же споръ, 
который составляетъ содержаніе перваго выпуска, именно споръ о 
предметѣ истиннаго патріотизма. Не желая слѣдовать дурному при¬ 
мѣру моихъ литературныхъ противниковъ, я никогда не заподозрѣ- 
валъ искренности ихъ патріотизма. Я увѣренъ, что они по-своему 
любятъ Россію и желаютъ ей блага; но вмѣстѣ съ тѣмъ, ря меня 
ясно, что они полагаютъ это благо не въ томъ, въ чемъ оно дѣй¬ 
ствительно находится. 

По-моему убѣжденію, истинное благо Россіи состоитъ въ раз¬ 
витіи христіанской политики, въ томъ, чтобы ко всѣмъ обществен¬ 
нымъ и международнымъ отношеніямъ примѣнять начала истинной 
религіи, рѣшать по-христіански всѣ существенные вопросы соціаль¬ 
ной и политической жизни. Что христіанство, если только мы при¬ 
знаемъ его абсолютною истиною, должно осуществляться во всѣхъ 
жизненныхъ дѣлахъ и отношеніяхъ, или что двухъ высшихъ началъ 
жизни бытъ не можетъ, — это есть религіозно-нравственная аксіома: 
не можете служить двумъ господамъ. Что христіанское начало лишь 
отчасти примѣняется и весьма неполно осуществляется въ собира¬ 
тельной жизни человѣчества — это очевирый фактъ; наконецъ, 
что историческая задача Россіи состоитъ именно въ универсально¬ 
жизненномъ осуществленіи христіанства, а не въ чемъ-нибудь иномъ, 
это моя личная, хотя и не лишенная основаній, увѣренность, кото- 


80 Всѣ онѣ появились за послѣднее время въ различныхъ періо¬ 
дическихъ изданіяхъ въ Россіи. 



158 


В. С. Соловьевъ. 


рую я высказывалъ съ самаго начала моей литературной дѣятель¬ 
ности и отъ которой никогда не отказывался, стараясь только пред¬ 
ставить высшую историческую задачу Россіи какъ нравственную обя¬ 
занность, а не какъ данную и неотъемлемую привилегію. Въ по¬ 
лемикѣ по національному вопросу мои почтенные противники, на¬ 
сколько я могъ понять, не оспаривали ни одного изъ моихъ основныхъ 
положеній: они не отвергали ни общеобязательнаго и общегоднаго 
характера христіанскихъ началъ, ни того факта, что эти начала 
весьма недостаточно осуществлены въ собирательной человѣческой 
жизни, ни, наконецъ, моей увѣренности въ универсально-религіоз¬ 
номъ значеніи русскаго національнаго дѣла. Но страннымъ образомъ 
вмѣсто того, чтобы, на основаніи этихъ принциповъ, предлагать вмѣ¬ 
стѣ со мною христіанское рѣшеніе существующихъ и вновь возни¬ 
кающихъ жизненныхъ вопросовъ, рѣшеніе ихъ въ духѣ правды и ми¬ 
лости, въ духѣ справедливости ко всѣмъ, мирнаго общенія и истин¬ 
ной солидарности со всѣми положительными элементами человѣче¬ 
ства, — эти почтенные патріоты напали на меня именно за указа¬ 
нія христіанскаго пути для Россіи, предлагая съ своей стороны на¬ 
шему общественному сознанію прямо противоположный путь само¬ 
мнѣнія, обособленія и своекорыстія. Такимъ образомъ, признавая 
христіанство и его обязательность для Россіи, какъ общій отвлечен¬ 
ный принципъ, они во всѣхъ опредѣленныхъ жизненныхъ вопросахъ 
становились болѣе или менѣе рѣшительно и послѣдовательно на точку 
зрѣнія антихристіанскую. Если всю мою аргументацію въ этомъ 
спорѣ можно подвести подъ такую схему: Россія есть нація христі¬ 
анская, а потому она должна и дѣйствовать всегда по-христіански, — 
то способъ разсужденія моихъ противниковъ выражается въ слѣдую¬ 
щей формулѣ: русскій народъ есть христіаннѣйшій, единственный 
истинно-христіанскій, но, тѣмъ не менѣе, однако, во всѣхъ дѣлахъ 
своихъ онъ долженъ поступать • по-язычески, руководясь исключи¬ 
тельно своими особенными интересами и правомъ силы. При такомъ 
внутреннемъ раздвоеніи можно ли ждать логичныхъ и убѣдительныхъ 
аргументовъ? Ходъ и исходъ спора зависѣлъ тутъ не отъ искусства 
спорящихъ, а отъ совершенно негодной позиціи, которую пришлось 
занять орой изъ сторонъ. И хотя нѣкоторые мои противники имѣ¬ 
ютъ передо мною несомнѣнное преимущество болѣе многостороннихъ 
знаній и большей литературной опытности, я долженъ по совѣсти 
заявить, что имъ не удалось не только опровергнуть, но и сколько- 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ II. 


159 


нибудь поколебать какое-либо изъ защищаемыхъ мною положеній. 

Полемика есть, безъ сомнѣнія, самый непріятный способъ вы¬ 
ясненія истины. Свое нерасположеніе къ этого рода литературѣ я 
достаточно доказалъ, оставляя безъ всякаго отвѣта въ теченіе сем¬ 
надцати лѣтъ многочисленныя и обыкновенно весьма ожесточенныя 
нападенія, которымъ подвергались мои философскія и религіозно-фи¬ 
лософскія писанія 81 . Но коде дѣло идетъ не о теоретическихъ иде¬ 
яхъ, а о вопросахъ жизненныхъ, рѣшеніе которыхъ въ томъ или въ 
другомъ смыслѣ имѣетъ прямыя практическія послѣдствія для мно¬ 
жества живыхъ людей, когда торжество или пораженіе извѣстнаго 
взгляда связано съ благополучіемъ или бѣдствіемъ нашихъ ближ¬ 
нихъ, — тогда философское безстрастіе и невозмутимость были бы 
совершенно неумѣстны. Тутъ уже вступаютъ въ свои права и мо¬ 
ральное негодованіе и религіозная ревность; тутъ уже недостаточно 
орого изложенія истины, а необходимо и безпощадное обличеніе не¬ 
правды. Разумѣется, такое обличеніе неправды не есть еще ея упразд¬ 
неніе, но это послѣрее, не будучи въ нашихъ силахъ, не лежитъ и 
на нашей обязанности: мы обязаны только не быть равнодушными 
и безучастными къ борьбѣ правды съ кривдою въ доступной намъ 
•области дѣйствія. 

Въ принципѣ позволительность и даже обязательность самой без¬ 
пощадной полемики за правое дѣло не подлежитъ никакому сомнѣнію 
съ христіанской точки зрѣнія. Если бы таковая полемика сама по 
себѣ была противна духу Христову, то какъ могли бы мы находить 
столь сильные и яркіе образцы полемическихъ рѣчей и посланій въ 
Новомъ Завѣтѣ? Конечно, намъ, простымъ смертнымъ, весьма труро 
подражать, какъ слѣдуетъ, такимъ образцамъ, и я долженъ сознаться, 
что. споря изъ-за христіанской политики съ защитниками возобно¬ 
вленнаго язычества, я неоднократно самъ погрѣшалъ противъ хри¬ 
стіанской заповѣр человѣколюбія, нарушая труро-уловимые, но 
тѣмъ не менѣе существующіе предѣлы между обличеніемъ написан¬ 
наго и оскорбленіемъ писавшаго. Всѣ эти, замѣченныя мною, по¬ 
грѣшности исправлены въ настоящемъ изданіи; въ трехъ статьяхъ 


За все это время я напечаталъ только одну, небольшую ц 
весьма умѣренную, полемическую статейку въ защиту своихъ фило¬ 
софскихъ взглядовъ, именно въ самомъ началѣ моей литературной 
дѣятельности. 



160 


В. С. Соловьевъ. 


я исключилъ или смягчилъ не мало выраженій, обидныхъ ря моего 
противника. 

Впрочемъ, надѣюсь, что мнѣ приходится въ послѣдній разъ пе¬ 
репечатывать эти полемическія статьи и что скоро можно будетъ 
предать все это забвенію. А теперь не считаю себя въ правѣ пре¬ 
кратить этотъ споръ, пока изобличенная неправда еще владѣетъ фак¬ 
тически сознаніемъ нашего общества. 


С.-Петербургъ, 

27 мая 1891 г. Владиміръ Соловьевъ. 



I. 

Нѣсколько словъ въ защиту Петра Великаго. 

1888 . 


]. 

«Эпоха преобразованій», неразрывно связанная съ именемъ Пе¬ 
тра Великаго, составляетъ для насъ средоточіе русской исторіи. Ра¬ 
зумѣю не личность преобразователя, а его діыо. Кто отрицательно 
относится къ этому дѣлу, для того русская исторія, которую будто 
бы произволъ орого лица могъ поворотить на совершенно ложный 
и пагубный путь, — есть явная и безнадежная безсмыслица. За¬ 
щищая дѣло Петра Великаго противъ возобновившихся нынѣ напа¬ 
деній, мы стоимъ за смыслъ русской исторіи, за истинное значеніе 
русскаго государства. Съ этой стороны мы считаемъ такую защиту 
дѣломъ важнымъ и полезнымъ. 

По общему своему смыслу и направленію реформа Петра Вели¬ 
каго не была для русскаго народа чѣмъ-нибудь совершенно новымъ: 
она возобновляла и продолжала преданія кіевской Руси, прерванныя 
монгольскимъ нашествіемъ и всепоглощающею работой государствен¬ 
наго объединенія. Каковы бы ни были личныя свойства и поступки 
Петра Великаго, онъ своимъ историческимъ норитомъ возвращалъ 
Россію на тотъ христіанскій путь, на который она впервые стала 
при св. Влармірѣ. Мѣняя свое національное идолопоклонство на 
всечеловѣческую вѣру, для которой «нѣтъ эллина и іудея», Россія 
тѣмъ самымъ отрекалась отъ языческаго обособленія и замкнутости, 
признавала себя составною частью единаго человѣчестза. усвояла себѣ 
истинные интересы, пріобщалась его всемірно-псторической судьбѣ. 
Принятіе христіанства, если оно было искренно, пе могло остано- 


В. С. Соловьевъ. V. 


11 



162 


В. С. Соловьевъ. 


виться на словесномъ исповѣданіи извѣстныхъ догматовъ и на испол¬ 
неніи благочестивыхъ обрядовъ; оно налагало на обращенный народъ 
практическую задачу •— преобразовывать свою жизнь по началамъ 
истинной религіи, устроятъ въ смыслѣ и духѣ этой религіи всѣ свои 
дѣла и отношенія. Кіевская Русь дѣйствительно вступила на этотъ 
путь, хотя, разумѣется, первые шаги не могли быть смѣлы и тверды. 
Въ жизни народа оставалось много дикаго и языческаго, но рядомъ 
съ этимъ ясно проявлялись и новыя духовныя начала. То нрав¬ 
ственное настроеніе, которое овладѣло обращеннымъ отъ язычества 
Владиміромъ (заботы о бѣдныхъ и недужныхъ, миролюбіе по отно¬ 
шенію къ европейскимъ сосѣдямъ, отвращеніе отъ жестокихъ каз¬ 
ней), было вполнѣ христіанскимъ; таковы же были чувства и взгля¬ 
ды, высказанные сто лѣтъ спустя въ поученіи Владиміра Мономаха. 
Это настроеніе нельзя считать за что-нибудь исключительное и слу¬ 
чайное. Хотя немногіе жили такъ хорошо, какъ Мономахъ, но всѣ 
думали такъ, какъ онъ. Важныя уклоненія отъ христіанскаго пути 
въ общественной жизни (напримѣръ, княжескія усобицы) признава¬ 
лись всѣми за зло и грѣхъ, народное сознаніе не мирилось съ ними 
и не оправдывало ихъ. 

Поставленная между Византіею и Западною Европой, кіевская 
Русь могла свободно воспринять истинныя универсальныя начала хри¬ 
стіанской культуры помимо ея одностороннихъ и преходящихъ формъ. 
Западный феодализмъ и деспотическая централизація полу-азіатской 
Византіи были одинаково чужды русской жизни. Вообще, сравни¬ 
тельно съ другими странами, тогдашняя Россія представляла наиме¬ 
нѣе препятствій къ образованію христіанской общественности. Но 
для исполненія этой задачи однихъ внутреннихъ благопріятныхъ усло¬ 
вій было недостаточно. Находясь на пути азіатскихъ ордъ, не пере¬ 
стававшихъ напирать на христіанскій міръ, кіевская Русь должна 
была прежде всего бороться за существованіе. При слабости госу¬ 
дарственной организаціи эта борьба не могла быть успѣшною. Мо¬ 
лодой націи грозила опасность насильственно погибнуть, не успѣвши 
развить своихъ духовныхъ силъ. Требовалось настоятельно создать 
крѣпкое государство. Удачное совершеніе этого насущнаго дѣла, съ 
которымъ не совладала кіевская Русь, составляетъ заслугу москов¬ 
ской Россіи. Но, отдаваясь всецѣло этой національно-политической 
задачѣ, русскій народъ въ московскую эпоху легко принималъ необхо¬ 
димое средство (сильную государственность) за самую цѣль своей 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ II. 


163 


исторической жизни, а за этимъ неизбѣжно слѣдовало потемнѣніе и 
искаженіе религіозно-нравственнаго идеала, уклоненіе отъ христіан¬ 
скаго пути. 

Главные грѣхи московской Россіи были въ значительной степени 
грѣхами невольными, зависѣли отъ внѣшнихъ историческихъ обстоя¬ 
тельствъ. Принужденный уйти въ далекій сѣверо-восточный уголъ 
Европы и тамъ сосредоточить свои силы на черной работѣ государ¬ 
ственнаго объединенія, русскій народъ съ XIII вѣка оказался фи¬ 
зически обособленнымъ отъ остального христіанскаго міра, а это 
сильно способствовало и духовному обособленію, развитію національ¬ 
ной гордости и эгоизма. Живыя сношенія кіевской Руси съ другими 
христіанскими націями имѣли, помимо культурнаго вліянія, и ту 
пользу, что заставляли нашъ народъ сознавать себя частью европей¬ 
скаго человѣчества, поддерживали въ немъ нѣкоторое, хотя на пер¬ 
выхъ порахъ весьма слабое, чувство всемірной солидарности. Для 
московскаго государства на мѣсто этихъ благотворныхъ воздѣйствій 
стали тягостныя и унизительныя отношенія къ хищной монгольской 
ордѣ. Вліяніе этихъ отношеній было двоякое и вдвойнѣ вредное. Съ 
одной стороны, подчиненіе низшей расѣ и постоянныя сношенія съ 
нею оказывали уподоблякпцее дѣйствіе на русскихъ (особенно при 
полномъ разобщеніи ихъ съ Европой), понижали ихъ духовный и куль¬ 
турный уровень. А съ другой стороны, такъ какъ, несмотря на это 
пониженіе, за русскими все-таки оставалось преимущество христіан¬ 
ской и исторической націи, то постоянное сознаніе этого преимуще¬ 
ства въ сношеніяхъ съ монголами (не уравновѣшенное никакимъ 
мѳждунарорымъ общеніемъ въ другомъ направленіи) развивало въ 
московскихъ людяхъ національное самодовольство и гордость. Съ 
русскимъ народомъ случилось то самое, чтб бываетъ съ человѣкомъ, 
который обращается исключительно съ лицами низшими его по ду¬ 
ховному развитію, и отъ этого получаетъ преувеличенное понятіе 
о своемъ достоинствѣ и значеніи. Особенно усилилась въ москов¬ 
скомъ государствѣ національная гордость съ половины ХУ вѣка, 
во-первыхъ, потому, что съ низверженіемъ монгольскаго ига къ 
чувству внутренняго превосходства надъ басурманами присоедини¬ 
лось сознаніе внѣшней силы; а во-вторыхъ, потому, что освобожде¬ 
ніе Россіи отъ татаръ совпало съ окончательнымъ порабощеніемъ 
Византіи турками, и странствующіе греческіе монахи, въ оплату за 
московское жалованье, подарили Москвѣ титулъ третьяго Рима съ 

и* 



164 


В. С. Соловьевъ. 


притязаніями на исключительное значеніе въ христіанскомъ мірѣ. 
Чрезъ это наше народное самомнѣніе получило нѣчто въ родѣ идеаль¬ 
наго оправданія. 

Въ кіевскую эпоху, когда греки были самостоятельны и обла¬ 
дали сравнительно высокою образованностью, вліяніе ихъ на русскихъ 
было, вообще говоря, благотворно, оно налагало, такъ сказать, исто¬ 
рическую дисциплину на молодой народъ, заставляя его признавать 
за другою націей духовное старшинство, уважать иноземцевъ за ихъ 
идеальныя преимущества; при этомъ ложныя крайности византизма 
не были опасны, такъ какъ уровновѣшивались противоположными 
воздѣйствіями съ Запада. Дѣло приняло иной видъ въ московскую 
эпоху. Тутъ уже греки являлись не какъ насартели духовнаго про¬ 
свѣщенія, представители великаго христіанскаго царства и высшей 
культуры, а какъ рабы невѣрныхъ, просители милостыни и льстецы. 
Въ этомъ качествѣ они могли лишь усиливать въ московскихъ лю¬ 
дяхъ національное самомнѣніе; вмѣстѣ съ тѣмъ, при духовной изо¬ 
лированности московскаго государства, византійскія идеи въ самой 
крайней и грубой формѣ находили безпрепятственный доступъ въ 
русскіе умы. 

Въ силу этихъ историческихъ условій — разобщенія съ Евро¬ 
пой, воздѣйствія монголовъ и односторонняго вліянія византизма — 
сложился въ московскомъ государствѣ духовный и жизненный строй, 
который никакъ нельзя назвать иетинно-хриетіанскимъ. Этотъ строй 
имѣлъ религіозную основу, но вся религія сводилась здѣсь исключи¬ 
тельно къ правовѣрію и обрядовому благочестію, которыя ни на кого 
никакихъ нравственныхъ обязанностей не налагали. Эта формаль¬ 
ная религіозность могла случайно соединяться въ томъ или въ дру¬ 
гомъ лицѣ съ добродѣтелью и святостью, но столь же удобно мири¬ 
лась и съ крайнимъ злодѣйствомъ. Благочестивъ и правовѣренъ былъ 
св. Сергій, но также благочестивъ и весьма твердъ въ вѣрѣ былъ царь 
Иванъ ІУ. «I бѣсы вѣруютъ», говоритъ апостолъ. По византій¬ 
скимъ понятіямъ, усвоеннымъ Москвою, отъ большинства людей, отъ 
всего христіанскаго общества не требовалось ничего, кромѣ такой 
вѣры. Тѣ исключительные люр, которые этимъ не довольствовались, 
должны были отдѣляться отъ общества, уходить въ пустыню или 
впадать въ юродство. Самый идеалъ святости, представляемый от¬ 
шельниками и юродивыми, былъ по существу своему исключитель¬ 
нымъ, односторонне аскетическимъ и не могъ ригать впередъ обще- 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ II. 


165 


ственную нравственность. Общественная жизнь была лишь безраз¬ 
личною средою между святыми порижниками, какъ Сергій или Нилъ, 
и благочестивыми извергами, какъ Иванъ ІУ. Понятіе объ идеаль¬ 
номъ совершенствѣ отдѣльнаго лица сохранялось въ нароромъ со¬ 
знаніи, но главное условіе для дѣйствительнаго совершенствованія, 
для общаго нравственнаго прогресса, — именно дѣятельная религія, 
идеалъ общественной правды, — отсутствовало вполнѣ. 

Въ московскомъ государствѣ, какъ прежде въ Византіи, рели¬ 
гіозныя и нравственныя начала были совсѣмъ исключены изъ области 
политическихъ и соціальныхъ отношеній. Въ этой области на мѣ¬ 
сто вселенскаго христіанскаго идеала явились чисто-языческія поня¬ 
тія и чувства. Собственной націи и національному государству было 
возвращено абсолютное значеніе, отнятое у нихъ христіанствомъ. Въ 
московской Россіи, вслѣдствіе крайняго невѣжества и разобщенія съ 
цивилизованнымъ міромъ, этого рода реакція противъ христіанскаго 
универсализма проявилась во всей своей силѣ. Признавая себя ерн- 
ственнымъ христіанскимъ народомъ и государствомъ, а всѣхъ про¬ 
чихъ считая «погаными нехристями», наши предки, сами не подо¬ 
зрѣвая того, отрекались отъ самой сущности христіанства. Визан¬ 
тійскіе греки, благодаря которымъ укоренилось на Москвѣ это на¬ 
ціональное самообожаніе, сдѣлались сами его жертвой. Они такъ 
усердно возвеличивали значеніе московскаго государства, какъ един¬ 
ственнаго защитника и покровителя правой вѣры и благочестиваго 
закона, что у московскихъ людей скоро явился вопросъ: могли ли 
сами греки, потерявъ преимущество христіанскаго царства и пора¬ 
бощенные погаными, сохранить у себя чистоту вѣрй и полноту бла¬ 
гочестія? Вопросъ этотъ вообще рѣшался не въ пользу грековъ и 
приводилъ къ окончательному заключенію, что Россія есть ернствен- 
ная христіанская благочестивая страна. 


П. 

Какъ въ понятіи русскихъ людей, начиная съ московской эпохи, 
само христіанство утратило присущее ему универсальное значеніе и 
превратилось въ религіозный аттрибутъ русской нарорости, такъ, 
естественно, и церковь перестала быть самостоятельною соціальною 
группою, слилась въ оро нераздѣльное цѣлое съ національнымъ го¬ 
сударствомъ, усвоила себѣ вполнѣ его политическую задачу и исто- 



166 


В. С. Соловьевъ. 


рическое назначеніе. Какъ бы кто ни оцѣнивалъ этотъ фактъ, самъ 
по себѣ онъ не подлежитъ сомнѣнію для всякаго сколько-нибудь зна¬ 
комаго съ русскою исторіей и современною дѣйствительностью. По¬ 
койный Катковъ любилъ на него указывать, какъ на наше главное 
историческое преимущество. Позволю себѣ привести еще другое сви¬ 
дѣтельство, не рар высокаго авторитета, излишняго въ дѣлѣ оче¬ 
видномъ, но потому, что никогда еще первоначальная сущность на¬ 
шихъ церковно-государственныхъ отношеній не была изложена съ 
такою ясностью, краснорѣчіемъ и историческою вѣрностью. Преосвя¬ 
щеннѣйшій Никаноръ, архіепископъ херсонскій и одесскій, въ не¬ 
давно изданной книжкѣ своей «Церковь и государство» пишетъ, ме¬ 
жду прочимъ, слѣдующее: «Извѣстно, съ чего у насъ на Руси по¬ 
шли и какъ встрѣтились государство и церковь... Извѣстно, что 
любящіе свободу, точнѣе—шатуны, номады, чуть-чуть пахари, наши 
предки, проживъ на своихъ широкихъ земляхъ можетъ быть тысяче¬ 
лѣтія, наконецъ, надумались отказаться отъ своей свободы, рѣшивъ 
позвать къ себѣ варяжскихъ князей съ наказомъ: земля наша велика и 
обильна, а порядка въ ней нѣтъ; придите княжить и володѣть нами. 
Зачалось государство. Но и первобытное государство не имѣло ни 
личнаго, ни земельнаго центра. Рюрикъ обжился было въ Новѣ- 
городѣ, но Олегъ уже облюбилъ Кіевъ, а Святополкъ стремился уже 
за Дунай въ Болгарію. Самое же важное, Рюрикъ съ братьями при¬ 
несли съ собою собственно не государственное, а семейное и родо¬ 
вое удѣльное начало, которое должно было скорѣе раздробить, чѣмъ 
сплотить русскій народъ. Вотъ тутъ-то и началась благотвор¬ 
ная миссія православной церкви для русскаго народа и госу¬ 
дарства. 

«Не вдаваясь въ подробности, назовемъ существенныя черты 
этой церковно-государственной миссіи. Православная церковь при¬ 
несла на Русь изъ православной Византіи идею великаго князя, какъ 
Богомъ поставленнаго владыки, правителя и верховнаго судіи под¬ 
властныхъ народовъ, устранивъ славяно-варяжскую идею князя, какъ 
старѣйшаго въ родѣ атамана удалой, покоряющей огнемъ, желѣзомъ 
и дубьемъ, дружины. Церковь перенесла на Русь изъ Византіи идею 
государства, съ устраненіемъ варяжской идеи земли съ народомъ, ко¬ 
торую княжескій родъ можетъ дробить безъ конца, какъ удѣльную 
свою собственность. Церковь утвердила единство народнаго самосо¬ 
знанія; связавъ народъ единствомъ вѣры какъ единокровныхъ, ѳди- 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ II. 


167 


нодушвыхъ чадъ единаго Отца Небеснаго, призывающихъ Его пре¬ 
небесное имя на единомъ языкѣ, который съ тѣхъ поръ сталъ для 
всѣхъ словенскихъ племенъ единымъ, роднымъ и священнымъ язы¬ 
комъ. Церковь создала сперва одно, лотомъ другое дорогое для на¬ 
рода святилище, въ Кіевѣ и Москвѣ, закрѣпивъ тамъ своимъ бла¬ 
гословеніемъ, своими молитвами, сосредоточеніемъ тамъ высшихъ 
церковныхъ учрежденій, мѣстопребываніе всесвязующей государствен¬ 
ной власти. Церковь перенесла на святую Русь грамоту и культуру, 
государственные законы и чины византійскаго царства. Ернственно 
только церковь была собирательницею разрозненныхъ русскихъ кня¬ 
жествъ, раздѣленныхъ еще больше, чѣмъ старинныя племена славян¬ 
ства, удѣльными усобицами. Ернственно только церковь спервона¬ 
чала была собирательницею русскихъ людей, князей, городовъ и зе¬ 
мель, раздавленныхъ татарскимъ погромомъ. Церковь выпѣстовала, 
выростила слабаго московскаго князя сперва до велико-княжескаго, а 
потомъ и до царскаго величія. Пересадивъ и выростивъ на русской 
землѣ идею византійскаго единовласттельства, церковь возложила 
и св. мѵропомазаніе древнихъ православныхъ греческихъ царей на 
царя московскаго и всея Руси». Такимъ образомъ, заключаетъ да¬ 
лѣе преосвященный витія, «святая православная вѣра связала рус¬ 
скихъ въ народное единство, подчиненное единой волѣ Помазанника 
Божія » 82 . 

Согласно этой правдивой картинѣ, высшія духовныя силы рус¬ 
скаго народа, представляемыя церковью, всецѣло были посвящены 
одному историческому дѣлу — созиданію и укрѣпленію государствен¬ 
наго единовластія. Мы знаемъ, какъ необходимо было это дѣло. Но 
при тѣхъ всепоглощающихъ размѣрахъ, которые національно-поли¬ 
тическая задача приняла въ московскую эпоху, для сознанія русскаго 
народа закрылись всякія дальнѣйшія цѣли, высшія начала христіан¬ 
скаго универсализма были забыты, и все практическое міросозерца¬ 
ніе приняло грубо-языческій характеръ. Такимъ образомъ, процессъ 
государственнаго объединенія, при всей своей исторической необходи¬ 
мости, связанъ былъ съ глубоко-ненормальными явленіями въ жизни 
народа и привелъ его къ духовному одичанію. Въ общемъ ходѣ раз¬ 
витія нашего національнаго организма на московскую эпоху должно 

82 „Церковь и государство. — Противъ графа Л. Толстого. — Бе¬ 
сѣда преосвященнаго Никанора, архіепископа херсонскаго и одес¬ 
скаго С.-Петербургъ 1888, стр. 49, 50—52 н 55. 



168 


В. С. Соловьевъ. 


смотрѣть какъ на неизбѣжную, но продолжительную и тяжкую бо- 
мьзнь роста. Нельзя же, напримѣръ, въ царствованіи Ивана IV ви¬ 
дѣть выраженіе здоровой общественной жизни; нельзя же въ этомъ 
благочестивомъ царѣ, безпрепятственно убивающемъ святого архіе¬ 
рея, усматривать нормальное проявленіе церковно-государственных ь 
отношеній. 

Болѣзнь роста, которою болѣла Россія въ московскую эпоху, 
достигла своей крайней степени въ половинѣ XVII вѣка, и тутъ же 
долженъ былъ наступить рѣшительный переломъ. Въ царствованіе 
Алексѣя Михайловича главная цѣль этого болѣзненнаго процесса 
была достигнута: съ приооерненіемъ Украины и Малороссіи къ мо¬ 
сковскому государству обѣ коренныя разновидности русскаго народа 
были спаяны вмѣстѣ, и названіе царя и самодержавца всея Руси пе¬ 
рестало быть пустымъ титуломъ. Въ то же время государственное 
единовластіе въ Москвѣ послѣ жестокой борьбы рѣшительно востор¬ 
жествовало и надъ запоздалыми притязаніями безпочвеннаго клери¬ 
кализма (дѣло патріарха Никона), и надъ преждевременными стре¬ 
мленіями одичалаго народа къ религіозной свободѣ (расколъ старо¬ 
обрядчества). 

Мы знаемъ, что созданіе всевластнаго государства въ Россіи 
было, главнымъ образомъ, дѣло церкви; она, по выраженію преосвя¬ 
щеннаго Никанора, «выпѣстовала» московское единодержавіе, и въ 
этомъ состояла ея соціальная, историческая задача. Но какъ можетъ 
«пѣстунъ» вступать въ соревнованіе съ своимъ выросшимъ питом¬ 
цемъ? Не слѣдуетъ ли ему, исполнивши свое назначеніе, удалиться 
на покой? Но патріархъ Никонъ захотѣлъ во имя церковной власти 
раздѣлать вдругъ то самое дѣло, надъ которымъ эта власть такъ 
успѣшно работала въ теченіе многихъ вѣковъ. Одушевлявшій Ни¬ 
кона клерикализмъ былъ отвлеченною доктриной безо всякой исто¬ 
рической почвы въ Россіи. Утверждая свою духовную власть, какъ 
безусловно независимое начало, ставя ее внѣ и выше государства 
и народа, онъ возбуждалъ противъ себя и государство и народъ. Въ 
Россіи не оказалось никакихъ общественныхъ элементовъ, на которые 
онъ могъ бы опереться при осуществленіи своей идеи. Принужденный 
искать себѣ точки опоры внѣ Россіи, онъ обращается къ первоисточ¬ 
нику нашей церковности, въ Византію. Онъ вооружается противъ 
русскаго націонализма и противопоставляетъ ему націонализмъ гре¬ 
ческій. «Хотя по роду я русскій, — говоритъ онъ, — но по образо- 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ II. 


169 


ванію и вѣрѣ — грекъ». Этими словами онъ обличаетъ безплодность 
своего предпріятія, ибо какая надобность могла быть русскому на¬ 
роду того времени мѣнять свой домашній націонализмъ на чужой, 
«русскую вѣру» на «вѣру греческую»? Къ тому же «греческая 
вѣра» могла помочь Никону въ дѣлѣ исправленія книжныхъ опе¬ 
чатокъ, но никакъ не на дѣлѣ освобожденія церкви отъ государства. 
То поглощеніе духовной власти свѣтскою, противъ котораго Ни¬ 
конъ возставалъ въ Россіи, было лишь повтореніемъ тою, что го¬ 
раздо ранѣе совершилось въ Византіи. Нуженъ былъ отвлеченный 
умъ Никона, чтобы въ борьбѣ съ царемъ надѣяться на поддержку 
царепоклонниковъ грековъ. Выданный головой своимъ врагамъ, 
осужденный и низложенный восточными іерархами за сопротивленіе 
мірскому правительству, Никонъ долженъ былъ узнать, какъ отно¬ 
сится «греческая вѣра» къ его церковному идеалу. Митрополитъ 
газскій Паисій Лигаридь объяснилъ ему, что «двѣ головы рим¬ 
скаго орла на государственномъ гербѣ, перешедшемъ изъ Царь¬ 
града въ Москву, знаменуетъ двѣ верховныя власти, въ равной 
мѣрѣ и безраздѣльно принадлежащія самодержцу, а именно: власть 
надъ государствомъ и власть надъ церковью, управленіе дѣлами 
мірскими и дѣлами духовными, откуда явствуетъ, что православ¬ 
ный царь одинъ и самъ по себѣ обладаетъ полнотою всякой власти 
на землѣ и что надъ нимъ нѣтъ никого, кромѣ Бога». 

Такимъ образомъ основной фактъ нашей исторіи утвержденъ въ 
ясной и прочной формулѣ, возведенъ въ безусловный принципъ. Мо¬ 
сковскій соборъ 1667 г., подъ предсѣдательствомъ греческихъ па¬ 
тріарховъ, торжественно утвердивши понятіе о церкви, какъ о функ¬ 
ціи государственнаго организма, долженъ былъ съ логическою необхо¬ 
димостью осудить заразъ и Никона и старообрядцевъ, т. е., съ одной 
стороны, клерикальную идею церкви, а съ другой стороны, національ¬ 
но-демократическое представленіе церкви, какъ совокупности право¬ 
славнаго русскаго народа, неизмѣнно хранящаго отеческія преданія. 
Въ нашемъ домашнемъ расколѣ дѣло шло не о тѣхъ частныхъ пун¬ 
ктахъ, которые выставлялись (впрочемъ совершенно искренно) спо¬ 
рящими сторонами, а объ одномъ общемъ вопросѣ весьма существен¬ 
наго значенія. Чѣмъ опредѣляется религіозная истина: рѣшеніями ли 
власти церковной, или вѣрностью народа древнему благочестію? — 
вотъ вопросъ величайшей важности, изъ-за котораго на самомъ дѣлѣ 
произошла жестокая и доселѣ непримиримая распря между «нико- 



170 


В. С. Соловьевъ. 


ніанами» и старовѣрами 83 . Обѣ стороны признавали истину только 
въ церкви, но опрашивалось: цдѣ же сама церковь, гдѣ заключается 
ея сила, гдѣ у нея центръ тяжести, — во власти, или въ народѣ? 

Старообрядцы, обвиняя всю іерархію въ отступничествѣ отъ 
истиннаго благочестія православно# церкви, тѣмъ самымъ признавали, 
что вся церковь въ нихъ самихъ, — въ благочестивомъ и правовѣр¬ 
номъ народѣ. Съ своей стороны греко-россійская іерархія, помимо 
народнаго согласія и даже противъ воли народной, измѣняя прежній 
образъ благочестія и безпощадно преслѣдуя всѣхъ непокорныхъ этому 
измѣненію, тѣмъ самымъ заявляла, что вся сила церкви сосредоточи¬ 
вается въ ней одной, что власти церковной принадлежатъ безусловно 
и исключительно всѣ права, а народу — только обязанность послуша¬ 
нія. На жалобы старообрядцевъ, что съ ними поступаютъ не по-хри¬ 
стіански, изъ-за различія крестнаго знаменія и молитвенныхъ словъ 
жгутъ и пытаютъ, — наша тогдашняя іерархія устами патріарха 
Іоакима дала свой знаменитый отвѣтъ: «мы за крестъ и молитву не 
жжемъ и не пытаемъ, — жжемъ за то, что насъ еретиками назы¬ 
ваютъ и не повинуются святой церкви, а креститесь какъ хотите». 
Очевидно, здѣсь подъ «святою церковью» разумѣлась только мѣстная 
церковная власть, ибо лишь ей не повиновалась старообрядцы. Они 
же, въ свою очередь, этому понятію церкви какъ власти прямо про¬ 
тивопоставляли другое, свое понятіе церкви какъ преданія храни¬ 
маго народомъ. «Аще я и несмысленъ (писалъ протопопъ Авва¬ 
кумъ), гораздо неученый человѣкъ, да то знаю, что вся церковь отъ 
святыхъ отецъ преданная святая и непорочна суть. Держу до смерти 
яко же пріяхъ, не прелагаю предѣлъ вѣчныхъ. До насъ положено, 
лежи оно такъ во вѣки вѣковъ». 

Какъ же рѣшить этотъ споръ, гдѣ же въ самомъ дѣлѣ сила 
церкви: въ законной ли, богоучрежденной власти, или въ благочести¬ 
вомъ народѣ, хранящемъ отеческія преданія? Мы вполнѣ допускаемъ, 
что наши іерархи были правы, защищая начало духовной власти въ 
церкви, при чемъ однако они могли погрѣшать въ своей исключи- 


13 Разумѣется, мы ставимъ раскольниковъ на одну доску никакъ 
не съ самою православною церковью, какъ таковою, а единственно 
лишь съ представляемою Никономъ клерикальною партіею въ выс¬ 
шемъ духовенствѣ. Вообще же во всемъ этомъ разсужденіи мы 
стоимъ исключительно на исторической, а никакъ не на богословской 
и канонической почвѣ. 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ И. 


171 


тельной приверженности этому началу; а раскольники съ своей сто¬ 
роны были правы лишь поскольку они свидѣтельствовали противъ 
злоупотребленій и исключительныхъ притязаній тогдашней власти 
и выставляли другое необходимое начало всенародности въ церков¬ 
ной жизни. Но бѣда была въ томъ, что обѣимъ сторонамъ прихор- 
лось быть судьями въ своемъ собственномъ дѣлѣ, а потому имъ и 
нельзя было прійти къ справедливому его рѣшенію. Обѣ стороны не 
додумались (да по степени нашего духовнаго развитія въ то время 
и не могли додуматься) до орого простого вопроса, въ которомъ 
однако несомнѣнно заключалось истинное разрѣшеніе всего спора. А 
именно спрашивалось: по какому праву народъ мѣстной русской церкви 
присвоилъ себѣ значеніе народа всецерковнаго и своею вѣрностью мѣст¬ 
ной старинѣ принялъ за вѣрность вселенскому преданію? И точно 
также съ другой стороны: имѣла ли іерархія мѣстной церкви, хотя бы 
и соединенная на большомъ, но все же орако помѣстномъ, а не 
вселенскомъ соборѣ, — имѣла ли она права всецѳрковной власти, 
могла ли произносить окончательныя рѣшетя и требовать себѣ без¬ 
условнаго повиновенія? Чтобы наше общество путемъ ясной рели¬ 
гіозной мысли могли прійти къ сознательной постановкѣ этого во¬ 
проса, оно должно было освоборться отъ исключительности замкну¬ 
той національной жизни, далеко расширить свой умственный круго¬ 
зоръ, и знаніемъ и дѣломъ войти въ общій потокъ всемірной исторіи. 

Нашъ церковный споръ, неразрѣшимый на узко-національной 
почвѣ, произошелъ какъ разъ передъ появленіемъ Петра Великаго и 
заранѣе оправдывалъ его преобразованія. Но прежде чѣмъ новое дви¬ 
женіе могло принести свой плодъ въ разумномъ и окончательномъ 
разрѣшеніи церковнаго вопроса, необходимо было какое-нибудь вре¬ 
менное практическое его рѣшеніе. Если бы вождямъ старообрядцевъ 
удалось привлечь на свою сторону весь русскій народъ, то дѣло было 
бы практически рѣшено въ ихъ пользу. Власти, оставшіяся безъ 
подчиненныхъ, — пастыри безъ паствы — не только должны были 
бы убѣдиться въ несостоятельности своихъ чрезмѣрныхъ притяза¬ 
ній — быть всею церковью, — но имъ пришлось бы отказаться отъ 
своихъ несомнѣнныхъ законныхъ правъ и просто покориться своей 
паствѣ. Но былъ ли желателенъ такой исходъ? Полная побѣда ста¬ 
ровѣрчества, по принципу враждебнаго всякому умственному дви¬ 
женію, сдѣлала бы невозможнымъ преобразованіе Петра Великаго, т. е. 
лишила бы Россію необходимой культурной и научной подготовки 



172 


В. С. Соловьевъ. 


для исполненія ея религіозно-исторической задачи въ мірѣ. И какая 
же будущность могла ожидать нашъ народъ при исключительномъ 
господствѣ партіи, коей девизъ гласилъ: «до насъ положено, лежи 
оно такъ во вѣки вѣковъ». Но едва ли также было желательно со¬ 
вершенное торжество одностороннее — іерархическаго знамени, осо¬ 
бенно въ такія темныя и жестокія времена, когда это великое и свя¬ 
щенное знамя могло быть высоко порято лишь затѣмъ, чтобы при¬ 
крыть имъ костры и срубы. 

Благодареніе Богу, Россія избавлена была и отъ старовѣрческой 
китайщины и отъ ненужной и запоздалой пародіи на средневѣковое 
папство. Оростороннія начала, столкнувшіяся между собою въ 
расколѣ XVII вѣка, оказались недостаточно сильными, чтобы самимъ 
рѣшить свою распрю и захватить въ свои руки дальнѣйшія истори¬ 
ческія судьбы нашего народа. Весьма замѣчательно, что несостоя¬ 
тельность обѣихъ враждующихъ сторонъ обнаружилась для каждой 
изъ нихъ именно въ томъ, въ чемъ она полагала всю свою силу. 
Старообрядцы, стоявшіе за полную и буквальную неприкосновенность 
древнихъ формъ благочестія, были вынуждены (своимъ отдѣленіемъ 
отъ іерахіи) или отказаться отъ наиболѣе существенныхъ частей 
богослуженія, — отъ обѣдни, отъ всѣхъ таинствъ (кромѣ крещенія) 
и, наконецъ, остаться безъ всякой внѣшней церковности, съ призна¬ 
ніемъ одной только невидимой церкви (безпоповщина), — или же они 
должны были «окормляться» отъ отвергнутой ими никоніанекой іерар¬ 
хіи, — путями, крайне неправильными и совершенно чуждыми древ¬ 
нему благочестію. Такое противорѣчіе не было случайностью, или 
загадочною ироніей судьбы. Дѣло въ томъ, что ревнители древняго 
благочестія забыли, что это благочестіе обусловливалось согласіемъ п 
духовною солидарностью священства и мірянъ, которые въ древней 
Руси составляли одну церковь. А разъ это нѳобхормое условіе по¬ 
рядка было нарушено въ расколѣ, то естественно разрушался здѣсь 
и весь строй церкви. 

Этотъ строй по существу своему сохранился въ «господствую¬ 
щей» церкви, благодаря тому, что большая часть народа, если и не 
по сердечной привязанности, то по вѣрному религіозно-практическому 
чувству все-таки осталась на сторонѣ іерархіи. Но если милость 
Божія сохранила за русскимъ народомъ благо видимой церкви, то 
правда Божія ярко обнаружилась въ судьбѣ исключительныхъ и без¬ 
пощадныхъ защитниковъ іерархическаго начала. Во власти своей 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ II. 


173 


полагали они всю силу церкви, — власть ихъ была отнята у нихъ*. 
Самостоятельное и верховное значеніе духовной власти, какъ тако¬ 
вой, очевидно основывается на ея внутренней, религіозно-нравствен¬ 
ной солидарности съ цѣлымъ народомъ, ей ввѣреннымъ; когда же, съ 
нарушеніемъ этой солидарности, іерархія захотѣла поддержать свою 
власть внѣшними, недуховными средствами («градскими казнями»), 
то она неизбѣжно должна была стать въ зависимость и подчиненіе 
относительно той другой власти, въ распоряженіи которой находятся 
всякія внѣшнія средства. Этотъ самый патріархъ Іоакимъ, который 
такъ проникся исключительнымъ значеніемъ своего сана, что съ пол¬ 
нымъ спокойствіемъ и невозмутимою увѣренностью говорилъ: «за 
то жжемъ, что насъ еретиками называютъ», — этотъ бѣдный ста¬ 
рецъ представлялъ уже ору слабую тѣнь прежней церковной власти, 
былъ лишь немощнымъ орудіемъ въ рукахъ другой, настоящей вла¬ 
сти — государственной. Гласъ народа устами юродиваго говорилъ 
о немъ: «какой онъ патріархъ? живетъ изъ куска, спать бы ему да 
ѣсть, бережешь мантіи и клобука бѣлаго, затѣмъ и не обличаетъ ». 
И это происходило не отъ личной слабости Іоакима и его преемника 
Адріана. По смерти сего послѣдняго, во главѣ нашей іерархіи явился 
человѣкъ совершенно другого рода: энергичный, самостоятельный — 
знаменитый архіепископъ рязанскій Стефанъ Яворскій. Тотъ прямо¬ 
линейно-безпощадный іерархическій абсолютизмъ, который высказы¬ 
вался патріархомъ Іоакимомъ въ простотѣ души, возведенъ былъ Сте¬ 
фаномъ Яворскимъ на степень сознательнаго принципа и развитъ си¬ 
стематически въ богословскомъ трактатѣ. Въ послѣдней главѣ своего 
«Камня Вѣры», сославшись на текстъ изъ Дѣяній апостольскихъ 
(XX, 29), Стефанъ Яворскій разсуждаетъ: <Волцы хищніи, — сіе 
есть еретики. Понеже убо волцы достойно и праведно убиваеми бы¬ 
ваютъ, ибо вящшія цѣны есть животъ овецъ, нежели смерть вол¬ 
ковъ; явѣ есть, яко еретиковъ достойно и праведно есть убивати». 
Далѣе, приведя евангельскія слова о татяхъ и разбойникахъ, коихъ 
Златоустъ «толкуетъ быти еретиковъ», Стефанъ заключаетъ, что 
какъ праведный судъ татей и разбойниковъ убиваетъ, «тако и ерети¬ 
комъ творити достоитъ». И затѣмъ слѣдуетъ еще цѣлый рядъ до¬ 
водовъ, изъ коихъ приведемъ только два: «Искусъ научаетъ, яко 
иного на еретиковъ врачеванія нѣсть, паче смерти... проклятію 
еретики смѣются и глаголютъ быти громъ безъ молніи; отъятія имѣ¬ 
ній не боятся... едино точію таковымъ врачеваніе смерть». 



174 


В. С. Соловьевъ. 


«Церковь святая, якоясе имать начальниковъ духовныхъ и мір¬ 
скихъ, аки бы двѣ рудѣ, тако имать два меча, духовный и веще¬ 
ственный, и другъ другу пособственный. Тѣмъ же убо егда мечъ 
духовный мало успѣваетъ, мечъ вещественный способствуетъ». Ни¬ 
когда, даже при Никонѣ, не выражался у насъ іерархическій абсо¬ 
лютизмъ такъ сознательно и опредѣленно. И что же? Едва успѣлъ 
Стефанъ Яворскій въ своемъ богословскомъ трактатѣ съ такою рѣ¬ 
шительностью присвоить церкви два меча, какъ уже долженъ былъ 
отдать ихъ оба въ руки «мірского начальника». Изъ блюстителя 
празднаго престола патріаршаго онъ волей-неволей дѣлается безправ¬ 
нымъ предсѣдателемъ учрежденной Петромъ Великимъ духовной кол¬ 
легіи, въ которой наше церковное правительство явилось какъ отрасль 
государственнаго управленія подъ верховною властью государя — 
«крайняго судіи сей коллегіи» и подъ непосредственнымъ началь¬ 
ствомъ особаго государственнаго сановника — «изъ офицеровъ добраго 
человѣка, иго бъ имѣлъ смѣлость и могъ управленіе синодскаго дѣла 
знать». 

Безпристрастный и внимательный взглядъ на историческія об¬ 
стоятельства, предшествовавшія учрежденію синода и сопровождав¬ 
шія его, не только удержитъ насъ отъ несправедливыхъ укоровъ ве¬ 
ликой тѣни Преобразователя, но и заставитъ насъ признать въ ска¬ 
занномъ учрежденіи одно изъ доказательствъ той провиденціальной 
мудрости, которая никогда не измѣняла Петру Великому въ важ¬ 
ныхъ случаяхъ. Упраздненіе патріаршества и установленіе синода 
было дѣломъ не только необходимымъ въ данную минуту, но и поло¬ 
жительно полезнымъ ря будущаго Россіи. Оно было необходимо, по¬ 
тому что нашъ іерархическій абсолютизмъ, искусственно возбужден¬ 
ный юго-западными вліяніями, обнаружилъ вполнѣ ясно свою несо¬ 
стоятельность и въ борьбѣ съ раскольниками и въ жалкомъ противо¬ 
дѣйствіи преобразовательному движенію; патріаршество, послѣ раско¬ 
ла лишенное внутреннихъ основъ крѣпости и оставшееся при однихъ 
чрезмѣрныхъ притязаніяхъ, неизбѣжно должно было уступить мѣсто 
другому учрежденію, болѣе сообразному съ истиннымъ положеніемъ 
дѣла. Но эта замѣна, необхормо обусловленная нашею прошедшею 
исторіей, была прямо полезна для будущей: «добрые и смѣлые офи¬ 
церы», которымъ было ввѣрено управленіе нашими церковными дѣ¬ 
лами, позволили новой Россіи спокойно пройти школу европейскаго 
образованія, они удержали въ должныхъ предѣлахъ ра одностороннія 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ II. 


175 


и крайнія теченія нашей незрѣлой религіозной мысли и охранили 
наши — 4ученическіе годы» отъ подавляющаго вліянія воззрѣній, 
ярко представленныхъ Стефаномъ Яворскимъ съ одной стороны и Ни¬ 
китою Пустосвятомъ — съ другой. И нельзя не удивляться той стро¬ 
гой правдѣ, съ какою исторія, или, лучше сказать, Провидѣніе рѣшило 
это дѣло. Когда наша церковная власть при послѣднихъ патріархахъ 
фактически проявила всю крайность іерархическаго абсолютизма (про¬ 
тивъ раскола), — она фактически пала и утратила свою самостоя¬ 
тельность; а когда она устами Стефана Яворскаго рѣшилась прин¬ 
ципіально оправдать и узаконить этотъ безмѣрный абсолютизмъ, — 
тогда самостоятельность церковной власти подверглась правомѣрному 
и законному упраздненію — не только йе іасіо, но и йе щге, — 
ибо сами наши іерархи одни дѣятельнымъ участіемъ (Ѳеофанъ Про¬ 
коповичъ), другіе — молчаливымъ согласіемъ оправдали и узаконили 
дѣло Преобразователя. 

Можно находить здоровые идеальные элементы и въ іерархиче¬ 
скомъ протестѣ Никона, и въ демократическомъ протестѣ старообряд¬ 
цевъ противъ офиціальной церкви. Но ясно, что практическій успѣхъ 
этого протеста былъ и невозможенъ, и нежелателенъ. Ясно, какому 
новому произволу и насилію подвергъ бы нарорую жизнь безпочвен¬ 
ный клерикализмъ Никона въ случаѣ его успѣха Что касается до 
старообрядческаго движенія, то при нѣкоторой отрицательной правдѣ 
(по отношенію къ офиціальной церкви) оно было въ сущности лишь 
крайнимъ выраженіемъ того языческаго одичанія, въ которое впала 
Россія въ московскую эпоху. Признаніе безусловной неизмѣнности 
мѣстнаго и временнаго преданія, какъ преданія, упразрило въ корнѣ 
христіанскій универсализмъ и христіанскій прогрессъ. Съ тѣмъ вмѣ¬ 
стѣ обнаружилась и практическая несостоятельность старообрядче¬ 
ства. Оно утверждало себя какъ національную церковь, т. е. какъ 
высшую религіозную форму народнаго единства. Но оказалось, что 
самъ русскій народъ (въ значительномъ большинствѣ своемъ) пони¬ 
малъ дѣло иначе: онъ избралъ для своего объединенія не религіозную, 


84 Нѣтъ ничего удивительнаго, что добрый, но добродушный и 
непроницательный Пальмеръ, къ тому же лишь эпизодически знако¬ 
мый съ русскою исторіей, безмѣрно восхитился Никономъ и его пред¬ 
пріятіемъ, въ неудачѣ котораго усмотрѣлъ гибель Россіи (см. его 
огромный шести-томный трудъ „ТЬе Раѣгіагсіі ап б Ше Тзаг“). Менѣе 
понятно подобное увлеченіе со стороны русскихъ писателей. 



176 


В. С. Соловьевъ. 


а политическую форму единства, опредѣлилъ себя не какъ церковь, 
а какъ государство. Кто слыхалъ въ нашемъ народѣ о русской церкви 
(въ смыслѣ соціальнаго тѣла), о патріархѣ и т. п.? А что такое 
русское царство и царь — это всякій понимаетъ. Желая предста¬ 
влять русскую народность въ ея цѣлости, старообрядчество оказа¬ 
лось только религіозною сектой; вмѣсто того, чтобы объединять Рос¬ 
сію, оно само порерглось безконечному дробленію 85 . 

Такимъ образомъ, не приходится жалѣть о побѣдѣ у насъ госу¬ 
дарственнаго единовластія надъ неудачными опытами клерикальной 
и народнической церкви. Но чѣмъ рѣшительнѣе была эта побѣда, 
чѣмъ полнѣе осуществилось всевластіе государственнаго начала, тѣмъ 
настоятельнѣе выступалъ вопросъ: что же дальше? Какое назна¬ 
ченіе этой государственной силы? Что должна дѣлать Россія въ 
этомъ своемъ крѣпкомъ и единомъ политическомъ тѣлѣ? 


85 Какъ извѣстно, старообрядчество распространилось исключи¬ 
тельно въ сѣверной и восточной Россіи, въ предѣлахъ разселенія 
великорусскаго племени. Бѣжавшіе отъ гоненій старообрядцы, осно¬ 
вывая колоніи на Украинѣ (Стародубье, Вѣтка и т. д.), пикогда не 
могли сдѣлать своихъ поселеній центромъ раскольничьей пропаганды. 
Малоруссы (а также и бѣлоруссы) оказались безусловно недоступ¬ 
ными для сторообрядчества, которое вообще распространялось только 
тамъ, гдѣ къ русскому населенію примѣшивался финскій элементъ; 
и чѣмъ гуще была эта примѣсь въ данной мѣстности, тѣмъ глубже 
укоренялось въ ней старообрядчество (Бѣломорскій и Олонецкій край, 
область средней Волги и нижней Оки и т. д.). Этотъ фактъ, въ связи 
съ основнымъ свойствомъ старовѣрчества — буквализмомъ, наводитъ 
на ту парадоксальную мысль, что единственное оригинальное у насъ 
религіозное движеніе выросло не на русской, а на финской этногра¬ 
фической почвѣ. Въ самомъ дѣлѣ, то безусловное значеніе, которое 
старовѣры придаютъ внѣшнему чину священнодѣйствія и буквѣ свя¬ 
щенныхъ книгъ, независимо отъ всякаго смысла, какъ нельзя болѣе 
соотвѣтствуетъ заклинательному магическому характеру религіи, ко¬ 
торый ни у какого племени не находится въ такой сильной степени, 
какъ именно у финновъ. Любопытно сопоставить съ этимъ то обстоя¬ 
тельство, что традиціонные родоначальники всякой магіи, халдеи 
были (по внѣшнимъ изслѣдованіямъ) первоначально угро-финскаго 
происхожденія (аккады и су меры) и что языкъ древнѣйшихъ священ¬ 
ныхъ памятниковъ заклинательнаго искусства (аккадійскія клино¬ 
образныя надписи) представляетъ явное сродство съ финскими нарѣ¬ 
чіями. (См. ЬепогтапІ:, „Іа Ма^іе сЬея Іез СЬаЫеепз еі Іез огі&іпез 
ассайіеппез".) 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ И. 


177 


ш. 

Ни духовная власть въ лицѣ патріарха Никона, ни церковный 
народъ въ лицѣ протопопа Аввакума не сказали и не могли сказать 
объединенному и возвеличенному государству Россійскому, въ чемъ 
его дальнѣйшая историческая задача. Сказалъ это Россіи самъ но¬ 
ситель государственной власти — сказалъ и исполнилъ. Я вовсе не 
преувеличиваю достоинствъ и значенія Петра. Я даже затрудняюсь 
назвать его великимъ человѣкомъ — не потому, чтобы онъ не былъ 
достаточно великъ, а потому, что онъ былъ недостаточно человѣкъ. 
Нашъ историческій великанъ былъ похожъ на великановъ миѳиче¬ 
скихъ: какъ и они, онъ былъ огромною, въ человѣческомъ образѣ 
воплощенною, стихійною силой, всецѣло устремленною наружу, не 
вошедшею въ себя. Петръ Великій не имѣлъ яснаго сознанія объ 
окончательной цѣли своей дѣятельности, высшемъ назначеніи хри¬ 
стіанскаго государства вообще и Россіи въ частности. Но онъ всѣмъ 
своимъ существомъ почувствовалъ, чтб въ данную историческую ми¬ 
нуту нужно было сдѣлать для Росеіи, чтобы направить ее на настоя¬ 
щій путь, чтобы приблизить ее къ той высшей задачѣ — и онъ весь 
ушелъ, всю свою стихійную мощь внесъ въ это дѣло. Вопросъ о лич¬ 
ныхъ качествахъ и торокахъ тутъ совсѣмъ не интересенъ. Важно то, 
что дѣло, сделанное Петромъ Великимъ, было самое полезное и не¬ 
обходимое, и что сдѣлалъ онъ его крѣпко. 

Главныя событія ХѴП вѣка въ Россіи — исторія патріарха 
Никона, въ особенности же расколъ старообрядчества — обнаружили 
въ русскомъ народѣ большія душевныя силы и вмѣстѣ съ тѣмъ 
полное отсутствіе всякаго идеальнаго содержанія, крайнюю скудость 
умственныхъ средствъ. Ясно становилось, что на этой исторической 
почвѣ нашъ народъ обреченъ на духовное безплодіе. Ясна была и 
причина такого безплодія: отдѣленіе Россіи отъ всего прочаго міра, 
уклоненіе отъ вселенскаго христіанскаго пути. Между тѣмъ та бли¬ 
жайшая относительная цѣль, ради которой Россіи нужно было отойти 
въ сторону отъ всемірно-историческаго движенія и замкнуться въ 
сей, — была достигнута: единое сплоченное государство было со¬ 
здано. Само оно имѣло преимущественною цѣлью сохранить націо¬ 
нальныя силы Россіи для всемірно-историческаго дѣйствія. Дальнѣй¬ 
шее же пребываніе въ самодовольной замкнутости лишало эти силы 
всякаго примѣненія, и тяжелый многовѣковой трудъ государственнаго 

12 


В. С. Соловьевъ. V. 



178 


В. С. Соловьевъ. 


строенія оказывался безполезнымъ. Все дѣло было пока въ томъ, 
чтобы сломать стѣну, отдѣлявшую Россію отъ человѣчества, разру¬ 
шилъ умственный и жизненный строй, основанный на языческомъ 
обособленіи. Это дѣло Петръ Великій сдѣлалъ прочно, безповоротно. 
Какія бы реакціи ни возникали въ послѣдующія времена, вернуть 
Россію назадъ съ пути, открытаго для нея Петромъ, онѣ не въ состоя¬ 
ніи. Что бы ни говорили и что бы ни затѣвали ослѣпленные или 
злонамѣренные люди, а московская Русь похоронена и не встанетъ. 
Праздныя рѣчи и вздорныя затѣи этихъ людей заставляютъ насъ 
только живѣе чувствовать и выше цѣнить великое дѣло Петровской 
реформы, не смущаясь тѣмъ, что Провидѣніе нашло и употребило 
для этого дѣла не какого-нибудь скромнаго и благовоспитаннаго му¬ 
дреца, а разгульнаго и необузданнаго богатыря. 

Для всякаго народа есть только два историческіе пути: язы¬ 
ческій путь самодовольства, коснѣнія и смерти — и христіанскій путь 
самосознанія, совершенствованія и жизни. Только для абсолютнаго 
существа, для Бога, самосознаніе есть самодовольство, и неизмѣнность 
есть жизнь. Для всякаго же ограниченнаго бытія, слѣдовательно и 
для народа, самосознаніе есть необходимо самоосужденіе , и жизнь есть 
измѣненіе. Поэтому истинная религія начинается съ проповѣр по¬ 
каянія и внутренней перемты 80 . Такъ вступило христіанство во 
всемірную исторію; такъ лее начинается христіанскій путь самосо¬ 
знанія для каждаго человѣка и народа. Вопреки всякой видимости 
реформа Петра Великаго имѣла въ сущности глубоко-христіанскій 
характеръ, ибо была основала на нравственно-религіозномъ актѣ на¬ 
ціональнаго самоосужденія. Чтобы быть плодотворнымъ, этотъ нрав¬ 
ственный актъ долженъ былъ непрерывно возобновляться. Россія не 
могла вдругъ переродиться; реформа Петра Великаго только открыла 
для нея путь поступательнаго движенія и совершенствованія. Вѣрное 
этому пути общество должно было постоянно возбуждать въ себѣ 
недовольство своею дѣйствительностью, сознаніе своихъ обществен¬ 
ныхъ недуговъ и пороковъ. И въ самомъ дѣлѣ со времени Петра 
Великаго гражданскій и культурный ростъ Россіи неразрывно связалъ 
съ цѣлымъ рядомъ обличительныхъ произведеній, составляющихъ без¬ 
спорно самую оригинальную часть нашей литературы. Каждая изъ 
главныхъ эпохъ нашей послѣ-Петровской исторіи имѣетъ своего свѣт- 


86 Греческое слово теіапоіа имѣетъ и тотъ и другой смыслъ. 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ II. 


179 


скаго пророка, обличающаго современную ему ложь въ общественной 
жизни. Сейчасъ же вслѣдъ за Петромъ Великимъ является Кантеми¬ 
ровская сатира, которая при всемъ своемъ художественномъ несовер¬ 
шенствѣ все-таки стоитъ гораздо выше всей прочей тогдашней лите¬ 
ратуры (до Ломоносова). Первая половина Екатерининскаго царство¬ 
ванія отмѣчена сатирическими журналами Новикова, а вторая — са¬ 
тирическими комедіями фонъ-Визина. Александровская Россія нашла 
своего обличителя въ Грибоѣдовѣ, Николаевская — въ Гоголѣ, а пло¬ 
дотворная эпоха Александра II дала намъ самое своеобразное и бога¬ 
тое сатирическое сокровище въ твореніяхъ Салтыкова. 

Этому отрицательному риженію общественнаго сознанія соот¬ 
вѣтствовали положительные успѣхи Россіи на пути христіанской по¬ 
литики. Первый самый важный и трудный шагъ состоялъ въ пере¬ 
мѣнѣ отношенія къ другимъ народамъ, въ признаніи ихъ равноправ¬ 
ными членами человѣчества и при томъ опередившими насъ въ про¬ 
свѣщеніи. Съ этимъ признаніемъ всемірной солидарности Россія ста¬ 
новилась въ самокъ дѣлѣ, а не по имени только христіанскою націею. 
Этой коренной перемѣнѣ соотвѣтствовалъ цѣлый рядъ внутреннихъ 
преобразованій, которыя должны были, хотя на первыхъ порахъ и 
въ слабой степени, приблизить общественныя отношенія къ христіан¬ 
скимъ требованіямъ. «Благочестивая» Русь московской эпохи спо¬ 
койно допускала языческій взглядъ на человѣка, какъ на вещь, кото¬ 
рая можетъ всецѣло принадлежать другому. Въ сущности московское 
холопство ничѣмъ не отличалось отъ древняго рабства: господинъ, 
убившій холопа, не несъ никакой дѣйствительной отвѣтственности 
и лишь для виду подвергался церковной эпитимьѣ. Нужно было та¬ 
кимъ образомъ возстановить въ русскомъ сознаніи элементарное хри¬ 
стіанское понятіе о человѣческомъ достоинствѣ. Петръ Великій сдѣ¬ 
лалъ это, объявивши убійство холопа равносильнымъ всякому дру¬ 
гому убійству и повелѣвши (указомъ 1721 г.) «продажу людей пре¬ 
сѣчь, а если нельзя ужъ совсѣмъ, то продавать цѣлыми семьями, а 
не порознь, какъ скотъ, чего во всемъ свѣтѣ не водится». Безмѣрно 
свирѣпыя казни и пытки, которыми особенно отличалась московская 
Россія, начинаютъ смущать законодателя и порѳргаются нѣкото¬ 
рымъ ограниченіямъ. Жестокія преслѣдованія раскольниковъ, достой¬ 
но завершившія московскую эпоху, прекращены Петромъ, который 
объявилъ, что «надъ совѣстью людей властенъ орнъ Христосъ». 

Всѣ эти, слабыя сами по сей, проявленія христіанской ноли- 

12* 



180 


В. С. Соловьевъ. 


тики важны тѣмъ, что указывали Россіи истинное направленіе жизни, 
ставили ее на настоящій путь, и преемники преобразователя, идя 
этимъ путемъ, постепенно расширяли и углубляли его. Уничтоженіе 
смертной казни при Елизаветѣ, отмѣна пытокъ при Екатеринѣ II, 
упраздненіе крѣпостного права при Александрѣ II — вотъ крупные 
плоды того христіанскаго направленія, которое далъ внутренней рус¬ 
ской политикѣ «антихристъ» Петръ. 

Нѣтъ надобности доказывать, что Петровской же реформѣ Рос¬ 
сія обязана всѣмъ своимъ наличнымъ образованіемъ и всѣми сокро¬ 
вищами своей литературы. Если бы тутъ могъ быть какой-нибудь 
вопросъ, то на него уже отвѣтили два величайшіе представителя 
русскаго образованія и литературы въ прошломъ и въ настоящемъ 
вѣкѣ — Ломоносовъ и Пушкинъ, неразрывно связавшіе свое имя съ 
именемъ Петра. 

Все болѣе и болѣе глубокое проникновеніе началами общечело¬ 
вѣческой христіанской культуры, сопровождаемое постояннымъ кри¬ 
тическимъ отношеніемъ къ своей общественной дѣйствительности — 
вотъ единственный путь, чтобы развить всѣ положительныя силы 
русской націи, проявить истинную самобытность, принять самостоя¬ 
тельное и дѣятельное участіе во всемірномъ ходѣ исторіи. Вѣрность 
этого пути доказывается не только его положительными результа¬ 
тами — поскольку все хорошее, что мы имѣемъ въ какой бы то ни 
было области за послѣріе ра вѣка, сдѣлано именно на этомъ пути — 
вѣрность его доказывается еще съ другой стороны полною несостоя¬ 
тельностью русскаго духа въ тѣхъ случаяхъ, когда онъ отступалъ 
отъ этого христіанскаго направленія и возвращался въ томъ или 
другомъ видѣ къ до-Петровскому язычеству. 

Такая косвенная, отрицательная провѣрка христіанскаго пути 
произведена у насъ отчетливо и послѣдовательно такъ называемымъ 
схавятфильетомъ, которое въ этомъ смыслѣ имѣетъ чрезвычайно 
важное значеніе въ исторіи русскаго сознанія. Это умственное дви¬ 
женіе тѣмъ болѣе можетъ быть для насъ поучительно, что оно уже 
совершило свой полный кругъ; выросло, отцвѣло и принесло свой 
плодъ. При томъ дурныя качества этого плода никакъ не могутъ 
быть приписаны какимъ-нибур случайнымъ и личнымъ недостаткамъ 
самихъ славянофиловъ. Напротивъ, это были люр выдающихся ум¬ 
ственныхъ дарованій и нравственныхъ качествъ, и если они не могли 
сдѣлать своего дѣла лучше, то, значитъ, само дѣло никуда не годится. 



11 . 

Славянофильство и его вырожденіе. 

1889 . 


I. 

Исторія славянофильства есть лишь постепенно^ обличеніе той 
внутренней двойственности непримиренныхъ и непримиримыхъ моти¬ 
вовъ, которая съ самаго начала легла въ основу этого искусственнаго 
движенія. Кто-то изъ русскихъ писателей довольно хорошо выразилъ 
эту роковую для славянофиловъ двойственность, назвавъ ихъ архео¬ 
логическими либералами. Прежде всего славянофилы хотѣли бороться 
противъ Петровской реформы, противъ запаро-европейскихъ на¬ 
чалъ — во имя древней, московской Руси. Но, рядомъ съ этимъ 
реакціонно-археологическимъ мотивомъ, столь же существенный ин¬ 
тересъ имѣла для нихъ прогрессивно-либеральная борьба противъ дѣй¬ 
ствительныхъ золъ современной имъ Россіи, той Россіи, которая, по 
словамъ Хомякова, была — 

Въ судахъ черна неправдой черной 
И игомъ рабства клеймена, — 

въ которой — по словамъ И. Аксакова — 

Сплошного зла стоятъ твердыня, 

Царитъ безмысленная ложь. 

Тутъ не было никакого противорѣчія, если бы все это русское 
зло было у насъ произведеніемъ европейской образованности, если бы 
оно не существовало въ Россіи до Петра и если бы противъ него 
можно было бороться во имя какихъ-нибудь особыхъ * русскихъ на¬ 
чалъ Но на самомъ дѣлѣ, все было какъ разъ наоборотъ. «Клеймо 



182 


В. С. Соловьевъ. 


рабскаго ига» и «черная неправда судовъ» были прямымъ наслѣдіемъ 
старой московской Руси, остаткомъ до-Петровскаго времени, и бо¬ 
роться противъ этихъ самобытно-русскихъ явленій славянофиламъ 
лрихорлось вмѣстѣ съ западниками во имя чужихъ, европейскихъ 
идей. Они не могли не знать, что современное имъ крѣпостное право 
было лишь смягченною (благодаря Петру Великому и его преемни¬ 
камъ) формою стариннаго холопства, и что до-Петровскіе суды и при¬ 
казы еще менѣе отличались неподкупностью, нежели бюрократиче¬ 
скія учрежденія Николаевскихъ временъ. При всемъ желаніи свали¬ 
вать на Европу всѣ наши грѣхи, славянофилы никакъ не могли, од¬ 
нако, видѣть въ безправномъ холопствѣ и въ Шемякиныхъ судахъ 
плоды европейничанья; они должны были, напротивъ, волей-неволей 
признать, что постепенное смягчеще нашихъ туземныхъ язвъ проиехо- 
рло со временъ Петра Великаго подъ вліяніемъ европейскаго образова¬ 
нія, а въ такомъ случаѣ странно было бы искать окончательнаго ис¬ 
цѣленія въ анти-европейекой реакціи, въ поворотѣ къ до-Петровскимъ 
началамъ. Никакъ нельзя было отдѣлаться отъ того очевираго фак¬ 
та, что крѣпостники-помѣщики и взяточники-чиновники менѣе при¬ 
частны были европейскому образованію, гораздо ближе по духу стояли 
къ старой русской жизни 87 , нежели ихъ противники и обличители — 
какъ запарики, такъ и сами славянофилы, которые могли бороться 
противъ нашей общественной неправды единственно только въ каче- 
ствіь европейцевъ, ибо только въ общей сокровищницѣ европейскихъ 
идей могли они найти мотивы и оправданіе ря этой борьбы. 

Славянофилы хорошо чувствовали и сознавали общее коренное, 
зло русской жизни, которымъ держались и рабовладѣльческія наси¬ 
лія, и бюрократическія неправрі, и многое другое, — именно зло 


87 Еще ближе къ старой русской жизни оставалось большинство 
нашего купечества, которое И. Аксаковъ характеризуетъ слѣдующимъ 
образомъ: „Большая часть купцовъ такъ нравственно, по милости 
денегъ, самостоятельна, что сохранила бороды ... Бороды, согласно 
древне-русскому направленію, презирая западное чувство чести, оста¬ 
вили себѣ на долю страхъ Божій. А такъ какъ Богъ далеко, да и 
обряды и посты облегчаютъ трудъ вѣры для человѣческой натуры, 
то эти бороды, строго постъ соблюдающія, — подлецы страшные". 
Когда Аксаковъ это писалъ, его славянофильскіе взгляды еще не 
сложились, но, конечно, онъ и потомъ не отказался бы отъ своего 
фактическаго свидѣтельства и не призналъ бы безчестность добродѣ¬ 
телью. 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ II. 


183 


всеобщаго безправія, вслѣдствіе слабаго понятія о чести и достоинствѣ 
человѣческой личности. Этому злу они должны были противопоста¬ 
влять и противопоставляли принципъ человѣческихъ правъ, безуслов¬ 
наго нравственнаго значенія самостоятельной личности — принципъ 
христіанскій и общечеловѣческій по существу, а по историческому 
развитію преимущественно западно-европейскій и ни съ какими осо¬ 
бенными «русскими началами» не связанный 88 . 

Въ чемъ же, орано, для самихъ славянофиловъ состояли эти 
«русскія начала»? Изо всего московскаго кружка только одинъ Кон¬ 
стантинъ Аксаковъ, по исключительно-отвлеченному характеру сво¬ 
его ума, могъ серьезно вѣрить въ превосходство древне-русскихъ учре¬ 
жденій и формъ жизни. Только ему одному могло казаться, какъ иро¬ 
нически сообщаетъ его братъ, «что старинная администрація была 
превосходна, что внутреннія таможни между городами — прелесть, 
верхъ финансовыхъ соображеній, что кормленіе воеводъ — идеалъ 
справедрвости». За подобные взгляды къ нему въ ближайшемъ кругу 
относились какъ къ взрослому ребенку. «Кажется, остается же¬ 
лать, — писалъ его отецъ младшему сыну, — чтобы онъ на всю 
жизнь оставался въ своемъ пріятномъ заблужденіи, ибо прозрѣніѳ не¬ 
возможно безъ тяжкихъ и горькихъ опытовъ: такъ пусть его живетъ 
да вѣритъ Руси совершенству». За невозможностью преклоняться 
передъ государственными и гражданскими формами до-Петровской 
Руси, оставалось схватиться за чисто-внѣшнія формы быта. И, въ 
самомъ дѣлѣ, мы вирмъ, что въ первоначальномъ славянофильствѣ 
эти внѣшнія бытовыя формы стоять на первомъ планѣ, такъ что 
можно подумать, что, въ сущности, къ орому этому и сводятся пре¬ 
словутыя русскія начала. Вотъ, напримѣръ, какая жалоба раздалась 
въ славянофильской средѣ по поводу правительственной мѣры про¬ 
тивъ борорі и кафтана. «Итакъ, конецъ кратковременному возста- 

88 И. С. Аксаковъ, какъ видно изъ недавно изданной его пере¬ 
писки, пожертвовалъ своею служебною карьерою ради сохраненія 
своихъ человѣческихъ правъ, которыя, по его взгляду, имѣютъ зна¬ 
ченіе и для чиновника. Совершенно ясно, что въ этомъ столкнове¬ 
ніи юнаго славянофила съ бюрократіею сія послѣдняя всецѣло стояла 
на почвѣ истинно-русскихъ началъ: смиренія передъ высшими, по¬ 
корности начальству, чинопочитанія, — тогда какъ будущему изда¬ 
телю „Руси а , славянофилу, приходилось опираться исключительно на 
западные принципы личной самостоятельности, человѣческаго до¬ 
стоинства и т. д. 



184 


В. С. Соловьевъ. 


ношенію русскаго платья, хотя не на многихъ плечахъ! Конецъ 
надеждѣ на обращеніе къ русскому направленію. Все это было преда¬ 
тельство. Опасались тронуть, думая, что насъ много, что общество 
намъ сочувствуетъ; но, увѣрившись въ противномъ и въ душѣ все- 
таки не любя насъ, хотя безъ всякой причины, сейчасъ рѣшились 
задавить наше направленіе». Далѣе авторъ письма называетъ но¬ 
шеніе русскаго платья — «общественною дѣятельностью». 

Итакъ, съ одной стороны, борьба противъ дѣйствительныхъ золъ 
русской жизни — во имя европейскихъ идей, а съ другой стороны, 
нв менѣе одушевленная борьба противъ европейскихъ сюртуковъ и 
фраковъ — во имя азіатскаго кафтана. Конечно, очень легко обоб¬ 
щить вопросъ, сказать, что дѣло шло не о европейскомъ платьѣ, а объ 
европейничаньѣ вообще. Но если подъ европѳйничаньемъ разумѣть 
поверхностное и безтолковое усвоеніе европейскихъ формъ съ сохра¬ 
неніемъ такого азіатскаго содержанія, какъ крѣпостное право, старые 
суды и т. п., противъ подобнаго евроцейничанья можно и должно воз¬ 
ставать во имя европейскихъ же началъ, точно такъ же, какъ, напри¬ 
мѣръ, поверхностное и лицемѣрное усвоеніе христіанскаго благочестія 
слѣдуетъ обличать во имя самихъ же христіанскихъ началъ. Да и 
не будетъ ли это странною игрою словъ называть европейничаньемъ 
недостаточное усвоеніе русскимъ обществомъ европейскихъ идей? Для 
всякаго неослѣпленнаго ума было ясно, что зло русской жизни со¬ 
стояло въ томъ, что у насъ было слишкомъ мало европейскаго содер¬ 
жанія, а не въ томъ, что у насъ было слишкомъ много европейскихъ 
формъ, ибо послѣднія сами по себѣ безразличны. Для всякаго нрав¬ 
ственнаго чувства крѣпостникъ-помѣщикъ, взяточникъ-чиновникъ — 
были противны своими азіатскими дѣйствіями, а не своею европей¬ 
скою одеждою. Не менѣе ихъ противны были, какъ мы видѣли, са¬ 
мому Аксакову тѣ благочестивыя «бороды», которыя и европейскаго 
платья не носили да и вообще были ужіѳ совсѣмъ чисты отъ всякаго 


П. 

Циркуляръ министра внутреннихъ дѣлъ, разъяснившій тогда не¬ 
совмѣстимость бороды съ дворянскимъ мундиромъ, былъ если и не са¬ 
мымъ основательнымъ, то, во всякомъ случаѣ, самымъ успѣшнымъ 
изо всѣхъ министерскихъ циркуляровъ. Онъ сразу и навсегда поло¬ 
жилъ конецъ тому фазису славянофильства, въ которомъ вопросъ о 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ II. 


185 


«русскомъ направленіи» сливался съ вопросомъ о русскомъ платьѣ. 
Когда нѣсколько дѣтъ спустя всѣмъ русскимъ подданнымъ возвращено 
было право облекаться въ какую угодно, хотя бы азіатскую одежду, 
славянофильство этимъ правомъ уже не воспользовалось, и слова Хо¬ 
мякова о необхормости «слиться съ жизнью русской земли, не прене¬ 
брегая даже мелочами обычая и, такъ сказать, обряднымъ единствомъ, 
какъ средствомъ къ достиженію единства истиннаго и еще болѣе какъ 
видимымъ (его образомъ» — остались безъ всякаго послѣдствія. 

Въ 1853 г. начинается новый фазисъ славянофильской дѣятель¬ 
ности. Вмѣсто бытовой борьбы противъ нашего домашняго запад¬ 
ничества на почвѣ сюртуковъ и кафтановъ выступаетъ теперь на 
первый планъ духовная борьба противъ самого настоящаго Запада 
на почвѣ религіозной. Предупреждаю, что вовсе не буду здѣсь ка¬ 
саться предметовъ религіи по существу. Этого, на мой взглядъ, и 
не требуютъ тѣ явленія въ исторіи русскаго сознанія, о которыхъ 
идетъ рѣчь. Я нисколько не сомнѣваюсь въ искренней личной ре¬ 
лигіозности того или другого поборника «русскихъ началъ»; для меня 
ясно только, что въ системѣ славянофильскихъ воззрѣній нѣть за¬ 
коннаго мѣста для религіи какъ таковой, и что если она туда попала, 
то лишь по недоразумѣнію и, такъ сказать, съ чужимъ паспортомъ. 
Мнѣ придется говорить здѣсь не о православіи, а о томъ искусствен¬ 
номъ православничаньѣ, которое, по моему глубокому убѣжденію, имѣ¬ 
етъ весьма мало общаго съ истинною вѣрою русскаго народа. 

Та доктрина, которая сама себя опредѣлила какъ русское на¬ 
правленіе и выступила во имя русскихъ началъ, тѣмъ самымъ при¬ 
знала, что ря нея всего важнѣе, дороже и существеннѣе національ¬ 
ный элементъ, а все остальное, между прочимъ и религія, можетъ 
имѣть только подчиненный и условный интересъ. Для славянофиль¬ 
ства православіе есть атрибутъ русской народности; оно есть истин¬ 
ная религія, въ концѣ концовъ, лишь потому, что его исповѣдуетъ 
русскій народъ. Отъ силы этого заключенія нельзя было отдѣлаться 
простою подстановкою словъ: «вселенская церковь» — вмѣсто слова: 
«Россія». Для однихъ изъ славянофиловъ требованіе быть право¬ 
славнымъ или «жить въ церкви» прямо входило какъ составная 
часть въ болѣе общее и основное требованіе: слиться съ жизнью рус¬ 
ской земли. Въ умѣ другихъ эта зависимость религіозной истины 
отъ факта наророй вѣры принимала болѣе тонкій и сложный, но, въ 
сущности, столъ же нерелигіозный образъ. 



186 


В. С. Соловьевъ. 


Извѣстно, какъ обратился въ православіе И. В. Кирѣевскій, быв¬ 
шій прежде раціоналистомъ. При видѣ чудотворной Иверской иконы 
Божіей Матери и «дѣтской вѣры» молящагося ей народа ему, какъ 
сообщаетъ съ его словъ орнъ тогдашній писатель, слѣдующимъ обра¬ 
зомъ уяснилась тайна чудесной силы. «Да, это не просто доска съ 
изображеніемъ; вѣка цѣлые поглощала она эти потоки страстныхъ 
возношеній, молитвъ людей скорбящихъ, несчастныхъ; она должна 
была наполниться силою, струящеюся изъ нея, отражающеюся отъ 
нея на вѣрующихъ. Она сдѣлалась живымъ органомъ, мѣстомъ встрѣ¬ 
чи между Творцомъ и людьми». Несмотря на то, что есть вѣрнаго и 
трогательнаго въ такой мысли, она никакъ не можетъ быть осно¬ 
ваніемъ собственно-религіознаго убѣжденія и дѣйствительнаго духов¬ 
наго общенія съ народомъ. По Кирѣевскому выходитъ, что предметъ 
народной вѣры всецѣло создается самою этою вѣрою; икона переста¬ 
етъ быть простою доскою съ изображеніемъ и становится священ¬ 
нымъ и даже чудотворнымъ предметомъ лишь посредствомъ много¬ 
вѣкового накопленія молитвъ и возношеній: она, такъ сказать, на¬ 
магничивается обращенною на нее душевною силою вѣрующаго на¬ 
рода. Но съ чего же этотъ народъ сталъ вдругъ въ нее вѣрить? По 
обыкновеннымъ религіознымъ понятіямъ истинная вѣра обусловлена 
извѣстными священными предметами, которые имѣютъ дѣйствитель¬ 
ное значеніе сами по себѣ; икона не потому свята, что ей молятся, 
а, наоборотъ, ей молятся потому, что она свята. Если же допустить 
съ Кирѣевскимъ, что святость и чудесная сила сообщаются иконѣ 
только накопленіемъ людскихъ молитвъ и слезъ, — то спрашивается, 
къ чему же первоначально обращались эти молитвы, передъ чѣмъ 
проливались эти слезы? Дѣтская вѣра простого народа обратила къ 
православію родоначальника славянофильства; но сама эта народная 
вѣра, по его же взгляду, могла быть первоначально лишь какимъ-то 
случайнымъ самообольщеніемъ или' безсмысленнымъ фетишизмомъ. 
Такъ, даже при самыхъ лучшихъ чувствахъ, не удается искусствен¬ 
ное, преднамѣренное, субъективными мотивами вызываемое, сближе¬ 
ніе съ народомъ. Даже искренно вѣрующій славянофилъ все-таки 
остается внутренно чуждъ и непричастенъ наророй вѣрѣ. Онъ вѣ¬ 
ритъ въ народъ и въ его вѣру; но вѣдь народъ вѣритъ не въ самого 
себя и не въ свою вѣру, а въ независимые отъ него и отъ его вѣры 
религіозные пререты. Если русскій народъ вѣритъ въ чудотворныя 
иконы, то онъ признаетъ и ихъ чудесное происхожденіе, и ихъ чудес- 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ II. 


187 


ную исторію, связываетъ съ ними особую силу благодати Божіей, 
изначала имъ присущую и совершенно независимую отъ количества и 
качества возсылаемыхъ къ нимъ молитвъ. Теорія постепенной ди¬ 
намизаціи и пневматизаціи обыкновенныхъ вещественныхъ предме¬ 
товъ, посредствомъ сосредоточенной на нихъ психической силы людей, 
можетъ удовлетворить сторонниковъ животнаго магнетизма, но для 
религіозной вѣры народа такая теорія въ примѣненіи къ чудотвор¬ 
нымъ иконамъ есть не болѣе какъ нелѣпость и кощунство. Народъ 
скорѣе можетъ понять (и — какъ показываютъ нѣкоторыя секты — 
принять) прямое отрицаніе всякихъ чудесныхъ предметовъ, какъ лож¬ 
ныхъ; но признавать за ними дѣйствительную силу и вмѣстѣ съ 
тѣмъ видѣть въ нихъ только произведеніе субъективныхъ человѣче¬ 
скихъ чувствъ — эта точка зрѣнія ставить непроходимую пропасть 
между умствованіями славянофиловъ, дорожащихъ только фактомъ 
народной вѣры какъ таковой, и религіей самого народа, для котораго 
важенъ вовсе не психологическій фактъ его вѣры, а только ея объек¬ 
тивная истина. 

Пропасть эта не только умственная, но и нравственная. Ибо 
при всемъ искреннемъ желаніи слиться съ жизнью русской земли, 
смириться, опроститься и т. л., при всемъ даже идолопоклонствѣ пе¬ 
редъ народомъ, — какъ много, однако, невольнаго презрѣнія къ этому 
самому народу, какое безотчетное непризнаніе за нимъ человѣческаго 
достоинства! какъ много, оримъ словомъ, безсознательнаго барства 
должно было оставаться у поборниковъ русскихъ началъ, если они 
могли успокоиться на придуманномъ ими оправданіи народной вѣры! 
Я останавливаюсь вое на томъ же примѣрѣ обращенія Кирѣевскаго, 
ибо здѣсь коренная неизбѣжная фальшь славянофильскаго воззрѣнія 
выступаетъ особенно ярко на фонѣ чистаго и глубокаго сердечнаго 
чувства. Лично Кирѣевскій заслуживалъ полнаго сочувствія; онъ сим¬ 
патиченъ и въ этомъ своемъ обращеніи, и, однако, какое странное 
отношеніе и къ народу, и къ истинѣ. Дѣло выхортъ такъ: — я, 
мыслитель, понялъ, что эти дѣтски вѣрующіе мужики, цѣлые вѣка 
усердствуя на оромъ мѣстѣ, такъ намагнитили старую икону, что 
превратили ее изъ простой доски въ чудотворный образъ; понявъ 
это, я умиляюсь и молюсь вмѣстѣ съ ними. А что они сами видятъ 
въ этой иконѣ, почему они ей молятся, каковъ ихъ внутріенній міръ, 
ихъ собственный религіозный интересъ — объ этомъ я не опраши¬ 
ваю: «дѣтская вѣра», и все тутъ! Я остаюсь при своемъ пенима- 



188 


В. С. Соловьевъ. 


ніи, а они пускай въ блаженномъ нѳвѣдѣніи о своей чудодѣйственной 
силѣ продолжаютъ думать, что они тутъ ни при чемъ, что икона 
хотя и для нихъ, но не отъ нихъ, что ее ангелъ съ неба принесъ 
или св. Лука чудеснымъ способомъ написалъ... Выходитъ какъ 
будто видимое единство; какъ будто и мыслитель, и дѣтски вѣрую¬ 
щій мужикъ одному и тому же предмету поклоняются, а на самомъ 
дѣлѣ — вовсе не одному, ибо для мужика здѣсь божество, а для 
мыслителя — только продуктъ мужичьей пневматизаціи. 

Ш. 

Хотя славянофильское «православіе», въ смыслѣ «православни- 
чанья», но психологическому своему мотиву, было болѣе вѣрою въ 
народъ, нежели наророю вѣрою, а по мысленному содержанію своему 
представляло скорѣе отраженіе извѣстныхъ европейскихъ идей отъ 
поверхности религіознаго факта, нежели самобытное углубленіе въ 
его сущность, — тѣмъ не менѣе изобрѣтатели этого «православія» 
смѣло выступили во имя его противъ соединенныхъ духовныхъ силъ 
всего Запада — противъ католичества, протестантства и раціона¬ 
лизма. 

Въ 1853 г. учитель церкви (славянофильской) Хомяковъ началъ 
печатать въ Германіи и Франціи рядъ блестящихъ полемическихъ 
брошюръ противъ запарыхъ исповѣданій. Вся сила этой полемики 
состоитъ въ слѣдующемъ весьма простомъ пріемѣ. Берется запад¬ 
ная религіозная жизнь въ ея конкретныхъ историческихъ явленіяхъ, 
оросторонность и недостатки въ этихъ явленіяхъ обобщаются, воз¬ 
водятся въ принципъ, и затѣмъ всему этому противопоставляется 
«православіе», но не въ его конкретныхъ историческихъ формахъ, 
а въ томъ идеальномъ представленіи о немъ, которое создали сами 
славянофилы. Это идеальное представленіе резюмируется въ фор¬ 
мулѣ: «церковь, какъ синтезъ единства и свободы въ любви», — я 
эту-то отвлеченную формулу славянофилы выставляютъ въ обличе¬ 
ніе дѣйствительнаго католичества и дѣйствительнаго протестант¬ 
ства, старательно умалчивая или затѣйливо обхор тѣ явленія въ 
религіозной исторіи Востока, которыя прямо лротиворѣчатъ такой 
формулѣ. Западные христіане безпощаро осуждаются за то, что 
живутъ въ своихъ тѣсныхъ, дурно построенныхъ и частью разорен¬ 
ныхъ храминахъ; имъ предлагается огромный и великолѣпный дво- 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ II. 


189 


рецъ, котораго единственный недостатокъ состоитъ въ томъ, что онъ 
существуетъ только въ воображеніи. Католичество въ своемъ исто¬ 
рическомъ развитіи осуществляло единство церкви въ ущербъ инди¬ 
видуальной свободѣ; протестантство развило индивидуальную сво¬ 
боду, но утратило всякое единство; не ясно ли въ виду этихъ двухъ 
заблужденій, что истинное рѣшеніе церковнаго вопроса состоитъ въ 
синтезѣ единства и свободы? Остается только удивляться тупоумію 
этихъ бѣдныхъ европейцевъ, которые, даже съ помощью Гегелевой 
философіи, не могли догадаться о такой простой истинѣ. 

Мы знаемъ, что дѣйствительная особенность христіанскаго Вос¬ 
тока вообще и Россіи въ частности состоитъ въ томъ, что церковь 
не утверрлась здѣсь какъ самостоятельное цѣлое, а опредѣлилась 
какъ функція государственнаго организма. При серьезномъ отноше¬ 
ніи къ дѣлу, Хомякову предстояло одно изъ двухъ: или признать въ 
этомъ основномъ фактѣ нашей церковной исторіи преимущество наше 
передъ западными христіанами и рекомендовать этимъ послѣднимъ 
такой же государственно-церковный порядокъ; или, не признавая 
этого порядка нормальнымъ, слѣдовало противопоставить ему свою 
идею самостоятельной внѣ-государственной церкви, совмѣщающей сво¬ 
боду съ единствомъ, и противопоставить именно только какъ идею, 
еще нигдѣ не осуществленную, а лишь требующую осуществленія, 
при чемъ съ проповѣдью этой идеи слѣдовало обратиться сначала къ 
своимъ, а не къ чужимъ. Но Хомяковъ, отрицательно относясь къ 
нашему историческому государственно-церковному строю 88 , предпо¬ 
челъ, однако, рада полемическихъ цѣлей, проповѣдывать Западу свой 
отвлеченный идеалъ церкви такъ, какъ будто бы этотъ идеалъ уже 
былъ у насъ осуществленъ, какъ будто бы религіозный «синтезъ 
единства и свободы въ любви» составлялъ уже у насъ готовую дѣй¬ 
ствительность, которую западнымъ христіанамъ оставалось только 
принять. Когда ему указывали на дѣйствительный характеръ на¬ 
шихъ государственно-церковныхъ отношеній, прямо противорѣчащій 
его формулѣ, онъ отдѣлывался отъ подавляющаго факта разными бо¬ 
лѣе или менѣе остроумными уловками. Точно также поступалъ онъ 
и въ другомъ неудобномъ для него вопросѣ о расколѣ. 

Утверждая, что протестантство есть необходимое логическое по- 

89 Это отрицательное отношеніе особенно рѣзко выражено въ 
предисловіи ко тому II сочиненій Хомякова, написанномъ его учени¬ 
комъ и безусловнымъ послѣдователемъ, Ю. Ѳ. Самаринымъ. 



190 


В. С. Соловьевъ. 


слѣдствіе католичества, и что на почвѣ восточнаго православія ни¬ 
чего подобнаго появиться не могло, Хомяковъ съ торжествомъ ука¬ 
зывалъ на тотъ фактъ, что проповѣдь Лютера и Кальвина, затронувъ 
славянъ-католиковъ, не распространилась на православныхъ: не ясно 
ди, значитъ, что это заблужденіе остановилось не передъ расою, а 
передъ церковью. Тутъ же, невольно вспомнивъ о нашемъ домаш¬ 
немъ расколѣ, Хомяковъ съ явною досадой замѣчаетъ, что это есть 
лишь печальное порожденіе народнаго невѣжества, не имѣющее ни¬ 
чего общаго съ протестантствомъ. Кто Лютеръ былъ несравненно 
ученѣе протопопа Аввакума — это несомнѣнно; но развѣ дѣло въ 
этомъ? Самъ же Хомяковъ въ другихъ случаяхъ настаиваетъ на 
томъ, что сущность всѣхъ религіозныхъ заблужденій состоитъ не 
въ умственныхъ мотивахъ и не въ отвлеченныхъ формулахъ, а въ 
нравственномъ актѣ отдѣленія отъ церковнаго единства, въ чемъ 
наши расколоучители ничѣмъ не отличаются отъ западныхъ. Да и 
какое печальное представленіе сообщалъ Хомяковъ своимъ европей¬ 
скимъ читателямъ о той церкви, которая будто бы держитъ своихъ 
чадъ въ такомъ крайнемъ невѣжествѣ, что они по одному только 
этому невѣжеству отдѣляются отъ нея цѣлыми милліонами, да такъ 
и пребываютъ въ этомъ отдѣленіи. Я не говорю уже о томъ, что 
самый фактъ «остановки» протестантства передъ предѣлами восточ¬ 
ной церкви явно вымышленъ, ибо если собственно старообрядчество 
и не имѣетъ ничего общаго съ протестантствомъ, то вѣдь есть дру¬ 
гія секты, возникшія среди православнаго русскаго народа и, однако, 
несомнѣнно представляющія протестантскій характеръ, какъ, надр., 
молокане. Какъ будто нарочно въ опроверженіе Хомякова, только 
что онъ успѣлъ самоувѣренно провозгласить свое утвержденіе о не¬ 
доступности православнаго народа протестантству, какъ на югѣ Рос¬ 
сіи подъ прямымъ протестантскимъ вліяніемъ возникла и широко 
распространилась новая секта штундистовъ. 

Литературные набѣги Хомякова на заларыя исповѣданія не 
имѣли, ни за границей, ни у насъ, никакихъ результатовъ, да и не 
могли ихъ имѣть. Западные христіане узнали не безъ удивленія, 
что и въ Россіи среди свѣтскаго общества есть умные и даровитые 
люди, занимающіеся религіозными предметами и способные красно¬ 
рѣчиво писать о нихъ. Но затѣмъ ничего существенно новаго и по¬ 
учительнаго европейскіе читатели Хомякова не могли найти въ его 
полемическихъ разсужденіяхъ. Въ трехвѣковой полемикѣ между ка- 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ II. 


191 


толиками и протестантами весь запасъ аргументовъ противъ того 
и другого исповѣданія былъ исчерпанъ борющимися сторонами, и Хо¬ 
мяковъ, при всей изобрѣтательности своего ума, ничего къ содержа¬ 
нію этихъ аргументовъ прибавить не могъ и долженъ былъ доволь¬ 
ствоваться своеобразными пріемами изложенія. Когда въ одномъ изъ 
немногихъ иностранныхъ отзывовъ о первыхъ брошюрахъ нашего со¬ 
отечественника было замѣчено, что онъ не безъ искусства пользуется 
католическимъ оружіемъ противъ протестантства и протестантскимъ 
противъ католичества, Хомяковъ назвалъ это замѣчаніе клеветою и 
съ негодованіемъ потребовалъ отъ рецензента, чтобы тотъ указалъ, 
какой протестантскій писатель упрекалъ когда-нибудь католичество 
въ раціонализма. Не знаю, исполнилъ ли рецензентъ это требова¬ 
ніе, но несомнѣнно, что уже лѣтъ за двадцать до Хомякова проте¬ 
стантскій богословскій писатель Сарторіусъ (профессоръ теологіи въ 
Дерптѣ) издалъ о раціонализмѣ въ римскомъ католичествѣ цѣлый 
трактатъ, оставшійся не безызвѣстнымъ и противной сторонѣ, какъ 
это видно изъ ссылки на него въ первомъ томѣ Ргаеіесііопез іЬеоІо- 
§ісае, іезуита о. Перроне 90 . Что касается до значенія предпріятія 
Хомякова для Россіи, то его всего лучше оцѣнилъ I. С. Аксаковъ, 
несмотря на свое крайнее предубѣжденіе въ пользу славянофильскаго 
а учителя церкви». По поводу пражскаго изданія сочиненій Хомя¬ 
кова редакторъ «Москвы» указываетъ именно на то, что православ¬ 
ный писатель безпрепятственно проповѣдывалъ православіе и сво¬ 
бодно напалъ на католичество и на протестантство въ католическихъ 
и протестантскихъ странахъ, тогда какъ его противники никакъ не 
могли бы отвѣтить ему тѣмъ же, никакъ не могли бы въ православ- 


90 Нѣтъ надобности распространяться о томъ, что самое обвине¬ 
ніе католичества въ раціонализмѣ основано на игрѣ словъ, и что 
если бы даже Хомякову принадлежала здѣсь честь перваго изобрѣ¬ 
тенія, то эта честь была бы невелика. Въ своемъ настоящемъ обще¬ 
принятомъ смыслѣ слово раціонализмъ означаетъ такую доктрину, 
которая считаетъ разумъ человѣческій самозаконнымъ и самодовлѣю¬ 
щимъ источникомъ теоретическихъ истинъ и практическихъ правилъ 
и признаетъ его за высшую, окончательно-рѣшающую инстанцію для 
всѣхъ вопросовъ знанія и жизни. Въ другихъ случаяхъ самъ Хомя¬ 
ковъ горячо нападалъ на католичество за то, что оно сводитъ все 
значеніе церкви къ іерархическому авторитету, — два упрека, кото¬ 
рые взаимно уничтожаютъ другъ друга, ибо разумъ и авторитетъ 
суть принципы прямо противоположные. 



192 


В. С. Соловьевъ. 


ной Россіи защищать западныя исповѣданія и нападать на правосла¬ 
віе. Ясно, что при такомъ неравенствѣ условій нечего думать о серь¬ 
езныхъ успѣхахъ въ духовной борьбѣ съ Западомъ. 

Проповѣдь Хомякова роковымъ образомъ была осуждена на без¬ 
плодіе, потому что, при первой попыткѣ дать ей дальнѣйшее разви¬ 
тіе, непремѣнно должно бы было обнаружиться въ ней противорѣ¬ 
чіе между широкою, всеобъемлющею формулою церкви и узкимъ мѣст¬ 
нымъ традиціонализмомъ, — между вселенскимъ идеаломъ христіан¬ 
ства и языческою тенденціей къ особнячеству. Въ краткихъ поле¬ 
мическихъ брошюрахъ легко было замаскировать это противорѣчіе 
между идеей и фактомъ: стоило только — идею вселенской церкви 
оставлять во всей ея общности и неопредѣленности, голословно ото¬ 
ждествляя съ нею вѣроисповѣдный фактъ, взятый также огульно и 
безотчетно. Но эта обманчивая видимость исчезаетъ, какъ только 
отъ общихъ мѣстъ перейти къ систематическому опредѣленію всецер¬ 
ковной идеи, съ одной стороны, и къ историческому изслѣдованію 
дѣйствительныхъ явленій церковной жизни — съ другой. Во всей 
области богословскихъ и церковно-историческихъ наукъ нѣть такого 
пререта и вопроса, который могъ бы быть добросовѣстно и послѣ¬ 
довательно разработанъ въ духѣ и смыслѣ воззрѣнія Хомякова, именно 
такъ, чтобы и идеальнаго представленія о церкви, какъ «синтезѣ 
единства и свободы въ любви», не нарушить, а вмѣстѣ съ тѣмъ к 
восточную форму историческаго христіанства возвеличить и при томъ 
заразъ на счетъ обѣихъ западныхъ, т. е. такимъ образомъ, чтобы по¬ 
срамленіе католичества не шло на пользу протестантства и обличе¬ 
ніе сего послѣряго не было на руку католичеству 

Въ то время, какъ глава славянофильства велъ свою безуспѣш¬ 
ную и безплодную борьбу съ Западомъ въ области религіозной, по¬ 
бѣда Запада надъ Россіей въ области политической (крымская кам¬ 
панія) открывала возможность для передовыхъ русскихъ людей (въ 
томъ числѣ и для славянофиловъ) вступить въ практическую борьбу 
съ застарѣлымъ зломъ русской дѣйствительности во имя западнаго 


91 Появленіе полемическихъ брошюръ Хомякова вызвало въ 
одномъ изъ нашихъ духовныхъ журналовъ сочувственную статью о 
„новой школѣ русскаго богословія". Очевидно, авторъ этой статьи 
хотѣлъ предварить будущее,- но оказался плохимъ пророкомъ. Съ 
тѣхъ поръ прошло уже лѣтъ двадцать, а о научныхъ трудахъ, вы¬ 
шедшихъ изъ „школы" Хомякова, понрежнему не слыхать. 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ II. 


193 


начала человѣческихъ правъ. Въ этомъ дѣлѣ заслуги нѣкоторыхъ 
славянофиловъ (въ особенности Самарина) были несомнѣнны, но это 
не были заслуги славянофильства. 

Мирное освобожденіе крестьянъ съ землею было великимъ и свое¬ 
образнымъ историческимъ актомъ. Но этотъ актъ былъ обусловленъ 
не національною гордостью, не сознаніемъ своего превосходства, а, 
напротивъ, сознаніемъ своихъ общественныхъ грѣховъ и немощей, 
самоосужденіемъ и покаяніемъ. 

Съ орой стороны, полный неуспѣхъ и незначительность чисто- 
славянофильскаго предпріятія (религіозной борьбы съ Западомъ), и, 
съ другой стороны, важное значеніе и прочный успѣхъ того дѣла, въ 
которомъ славянофилы, вмѣстѣ съ прочими, послужили русскому на¬ 
роду во имя общечеловѣческой праврі — вотъ поучительное свидѣ¬ 
тельство о вѣрности Петровскаго пути и о несостоятельности славя¬ 
нофильской реакціи. 

Дальнѣйшія сурбы славянофильства дополняютъ и окончательно 
подтверждаютъ этотъ историческій урокъ. 


іу*2 

Внутреннее противорѣчіе между требованіями истиннаго патріо¬ 
тизма, желающаго, чтобы Россія была какъ можно лучше, и фаль¬ 
шивыми притязаніями націонализма, утверждающаго, что она и такъ 
всѣхъ лучше, — это противорѣчіе погубило славянофильство какъ 
ученіе, но оно же составляетъ несомнѣнное преимущество старыхъ 
славянофиловъ, какъ людей и дѣятелей, сравнительно съ ихъ позд¬ 
нѣйшими преемниками. Въ мірѣ человѣческомъ свобода отъ внутрен¬ 
нихъ противорѣчій не всегда означаетъ обладаніе полною истиною; 
иногда это лишь признакъ простого отсутствія мысли и идеальнаго 
содержанія. Какъ неизмѣримо высоко въ этомъ своемъ внутреннемъ 
раздвоеніи стоятъ старые славянофилы надъ нынѣшними прямоли- 

92 Въ предыдущихъ очеркахъ я считалъ излишнимъ подробно 
излагать и разбирать славянофильскія мнѣнія, имѣя въ виду критику 
славянофильства въ извѣстномъ трудѣ А. Н. Пыпнна („Характери¬ 
стики литературныхъ мнѣній отъ двадцатыхъ до пятидесятыхъ го¬ 
довъ"), съ оцѣнками и замѣчаніями котораго я въ большинствѣ слу¬ 
чаевъ совершенно согласенъ. Переходя теперь къ той эпохѣ, кото¬ 
рую не захватываютъ „Характеристики" А. Н. Пыпина, я нашелъ 
нужнымъ болѣе подробно остановиться на нѣкоторыхъ пунктахъ. 

В. С. Соловьевъ. V. 13 



194 


В. С. Соловьевъ. 


нейными псевдопатріотами, для которыхъ самый вопросъ о дѣйстви¬ 
тельномъ благѣ Россіи, о томъ, какъ ей полнѣе и лучше усвоить и 
осуществить всечеловѣческую общественную правду, — самый этотъ 
вопросъ вовсе пересталъ существовать; опъ окончательно вытѣсненъ 
изъ ихъ сознанія иллюзіями и обманами слѣпого національнаго са¬ 
молюбія. Эти иллюзіи (хотя въ болѣе благородной формѣ, чѣмъ те¬ 
перь) составляли исходную точку и для стараго славянофильскаго мі¬ 
ровоззрѣнія, но въ важныя критическія минуты для русскаго обще¬ 
ства, кода вопросы ставились на жизненную практическую почву, 
настоящіе славянофилы бросали въ сторону мечты и претензіи на¬ 
роднаго самомнѣнія, думали только о дѣйствительныхъ нуждахъ и бѣ¬ 
дахъ Россіи, говорили и дѣйствовали какъ истинные патріоты. 

«Во время осады Севастополя, — пишетъ Ю. Ѳ. Самаринъ въ 
предисловіи къ сочиненіямъ Хомякова, — въ самую пору мучитель¬ 
наго для нашего самолюбія отрезвленія, когда очарованія одно за дру¬ 
гимъ спадали съ нашихъ глазъ и предъ нами выступали все безобра¬ 
зіе и вся нищета нашей дѣйствительности, на одномъ вечерѣ въ 
пріятельскомъ кругу Хомяковъ былъ какъ-то особенно веселъ и без¬ 
печенъ, и на недоумѣніе одного изъ друзей, какъ можетъ онъ смѣ¬ 
яться въ такое время, отвѣчалъ: «Я плакалъ про себя тридцать 
лѣтъ, пока вокругъ меня все смѣялось. Поймите же, что мнѣ позво¬ 
лительно радоваться при видѣ всеобщихъ слезъ ко спасенію» м . — 
Говорить о спасеніи Россіи, да еще посредствомъ самоосужденія, пу¬ 
темъ горькаго сознанія «во всемъ безобразіи и во всей нищетѣ на¬ 
шей дѣйствительности» — пѳ явная ли это измѣна и отступниче¬ 
ство? И дѣйствительно, Хомяковъ и его единомышленники подверг¬ 
лись хотя и запоздалой, но все-таки впушительпой анаѳемѣ отъ пред¬ 
ставителей новѣйшаго зоологическаго патріотизма. Безо всякаго 
вниманія къ услугамъ, которыя славянофилы оказали нашей «на¬ 
ціональной идеѣ» и «національной политикѣ», они всѣ гуртомъ от¬ 
лучены отъ Россіи, выключепы изъ числа «настоящихъ русскихъ лю¬ 
дей». «Надо думать, — говоритъ «Русскій Вѣстникъ» по поводу ка¬ 
кого-то письма Герцена, — что оно было мало извѣстпо русскому 
обществу въ тяжкую годину севастопольской обороны, иначе оно было 
бы покрыто негодованіемъ оскорблеппаго національнаго чувства. Мы 
говоримъ, разумѣется, о настоящихъ русскихъ людяхъ, а во о тѣхъ 


88 Соч. Хомякова, томъ И, 1867, стр. XVIII и XIX. 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ II. 


195 


печальныхъ передовыхъ кружкахъ пятидесятыхъ годовъ, которые 
радовались паденію Севастополя! Московскіе пророки, исполненные 
мистическаго культа земли и народа, по откровенному свидѣтельству 
Кошелева, были убѣждены, что даже пораженіе Россіи сноснѣе и по¬ 
лезнѣе того положенія, въ которомъ она находилась въ посдѣрее 
время» •*. 

Въ чемъ жіе, однако, говоря серьезно, виноваты тутъ славяно¬ 
филы? Если, по ихъ искреннему убѣжденію, Россія, хотя чрезъ 
тяжкую искупительную жертву, но тѣмъ рѣшительнѣе и надежнѣе 
избавлялась отъ положенія несноснаго и пагубнаго, то естественно 
было атому радоваться такъ, какъ радовался Хомяковъ. Несмотря 
на болѣзни и муки рожденія, явленіе новой жизни есть радостное со¬ 
бытіе. «Московскихъ пророковъ» можно было бы упрекать развѣ 
только въ ошибкѣ сужденія, въ невѣрной оцѣнкѣ того тридцатилѣ¬ 
тія, которое завершилось севастопольскимъ погромомъ. То обстоя¬ 
тельство, что славянофилы въ этомъ случаѣ безусловно согласны съ 
западниками, повидимому, ручается за безпристрастность ихъ сужде¬ 
нія. Но западники еще болѣе, чѣмъ славянофилы, могутъ подлежать 
исключенію изъ числа «настоящихъ русскихъ людей». Къ этимъ по- 
слѣримъ, орако, и «Русскій Вѣстникъ» долженъ отнести, напри¬ 
мѣръ, г. Любимова, своего нынѣшняго сотрудника и бывшаго редак- 


** „Русскій Вѣстникъ", апрѣль 1889, стр. 143. Неизвѣстный 
авторъ говоритъ здѣсь нѳ отъ себя, а лишь передаетъ въ сокращеніи 
слѣдующее мѣсто изъ (печатавшейся по частямъ въ томъ же „Русск. 
Вѣсти.") книги: „Михаилъ Никифоровичъ Катковъ и его историческая 
заслуга. По документамъ и личнымъ воспоминаніямъ Н. А. Люби¬ 
мова", Спб. 1889, стр. 186: „Занятое войною, правительство стало 
меньше заниматься внутренними дѣлами. Это возбудило въ кружкѣ 
Кошелева, по словамъ его, самыя отрадныя чувствованія. „Каза¬ 
лось, — пишетъ онъ, — что изъ томительной мрачной темницы мы 
какъ будто выходили если не на свѣтъ Божій, то, по крайней мѣрѣ, 
въ преддверіе къ тому, гдѣ уже чувствуется освѣжающій воздухъ. 
Высадка союзниковъ въ Крыму въ 1854 г., послѣдовавшія затѣмъ 
сраженія при Альмѣ и Инкерманѣ, обложеніе Севастополя не слиш¬ 
комъ васъ огорчали, такъ какъ мы были убѣждены, что даже пора¬ 
женіе Россіи сноснѣе и даже для нея полезнѣе того пололсенія, въ 
которомъ она находилась въ послѣднее время". Эти „мы", по сло¬ 
вамъ Кошелева, дышавшіе полною грудью и радовавшіеся пораженію 
своего отечества, были въ то же время исполнены, казалось, мисти¬ 
ческаго культа земли и народа". 


13* 



196 


В. С. Соловьевъ. 


тора. Дѣятельный соревнователь г. Георгіевскаго въ обновленіи рус¬ 
скихъ университетовъ по уставу 1884 г. вполнѣ доказалъ добро¬ 
качественность своего патріотизма. И вотъ, въ панегирикѣ г. Лю¬ 
бимова покойному Каткову мы находимъ слѣдующую превосходную 
характеристику предъ-севастопольской эпохи: 

«Создалась правительственная система, съ которою не могъ 
примириться ни орнъ независимый умъ, прилаживаться къ которой 
свободная мысль могла лишь заглушая себя, скрываясь, побѣждая 
себя, сосредоточивая вниманіе на свѣтлыхъ сторонахъ, какихъ было 
не мало, и закрывая глаза на темныя, удовлетворяясь довольствомъ 
личнаго положенія, лицемѣря вольно или невольно, чтобы не прать 
противу рожна. 

«Государственная идея, высокая сама по себѣ и крѣпкая въ 
державномъ источникѣ ея, въ практикѣ жизни приняла исключитель¬ 
ную форму «начальства». Начальство сдѣлалось все въ странѣ. Все 
К|всареви, — Богови оставалось весьма немного. Все сводилось къ 
простотѣ отношеній начальника и подчиненнаго. Въ начальствѣ со¬ 
вмѣщались законъ, правда, милость и кара. Губернаторъ, прп какой- 
то ссылкѣ на законъ взявшій со стола томъ свода законовъ и сѣв¬ 
шій на него съ вопросомъ: гдѣ законъ? — былъ лицомъ типиче¬ 
скимъ, въ частности добрымъ и справедливымъ человѣкомъ» °\ 

Конечно, утѣшительно, что начальникъ, «садившійся на за¬ 
конъ», могъ быть иногда въ частности добрымъ и справедливымъ че¬ 
ловѣкомъ. Но чѣмъ могло утѣшаться, напримѣръ, населеніе бѣло¬ 
русскихъ губерній, подчиненное тому витебскому генералъ-губерна¬ 
тору Дьякову, о которомъ въ дневникѣ покойнаго академика Ники¬ 
тенко (принадлежавшаго къ такимъ же «настоящимъ русскимъ лю¬ 
дямъ», къ какимъ принадлежитъ и г. Любимовъ), разсказывается 
слѣдующее. «Нѣсколько лѣтъ уже онъ признанъ сумасшедшимъ и, 
тѣмъ не менѣе, ему поручена важная должность генералъ-губерна¬ 
тора нар тремя губерніями. Каждый день его управленія знаме¬ 
нуется поступками крайне нелѣпыми или пагубными для жителей. 
Утро онъ обыкновенно проводитъ на конюшнѣ или на голубятнѣ... 
Всегда вооруженъ плетью, которую употребляетъ для собственноруч¬ 
ной расправы съ правымъ и виноватымъ. Одну беременную жен- 


* Любимовъ, „М. Н. Катковъ и его историческая заслуга", 
стр. 182 и 183. 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ И. 


197 


щину онъ велѣлъ высѣчь на конюшнѣ за то, что она пришла къ его 
дворецкому требовать сто-пятьдесятъ рублей за хлѣбъ, забранный 
у нея на ату сумму для генералъ-губернаторскаго дома. Портному 
велѣлъ отсчитать сто ударовъ плетью за то, что именно столько 
рублей былъ долженъ ему за платье. Объ этихъ происшествіяхъ и 
многихъ подобныхъ было доносимо даже государю. На-дняхъ Дьяковъ 
собственноручно прибилъ ору почтенную даму, дворянку, за то, что 
та, обороняясь на улицѣ отъ генералъ-губернаторекихъ собакъ, ору 
изъ нихъ задѣла зонтикомъ. Она также послала жалобу государю. — 
Что же послѣ этого и говорить объ управленіи края? Въ Могилевѣ 
тоже хорошо: генералъ-губернаторъ сумасшедшій, предсѣдатель гра¬ 
жданской палаты воръ, обокравшій богатую помѣщицу, у которой 
былъ управляющимъ (онъ же и камергеръ), предсѣдатель уголовной 
палаты убилъ человѣка, за что и находится подъ слѣдствіемъ» 8в . 
Безъ сомнѣнія, и въ ту эпоху ршь весьма немногіе предсѣдатели 
уголовныхъ палатъ совершали убійства и далеко не всѣ начальники 
расплачивались со своими портными по способу бѣлорусскаго гене¬ 
ралъ-губернатора. Можно даже съ увѣренностью сказать, что заня¬ 
тіе высокаго административнаго поста лицомъ завѣдомо умалишен¬ 
нымъ есть фактъ если и не единичный, то, во всякомъ случаѣ, 
исключительный. Большинство же начальниковъ представляло нѣ¬ 
что среднее между Дьяковымъ и тѣмъ идеальнымъ губернаторомъ, 
который былъ добрымъ и справедливымъ человѣкомъ, хотя и клалъ 
подъ себя законъ. Вотъ это-то отношеніе къ закону и было, какъ 
говоритъ г. Любимовъ, типичною чертою, которая объединяла всѣхъ 
начальниковъ, какъ благихъ, такъ и злыхъ, образуя всю правитель¬ 
ственную систему того времени. Даже для панегириста Каткова 
весьма трудно удержаться отъ сатиры, когда онъ говоритъ объ этомъ 
золотомъ вѣкѣ нашихъ <назадняковъ>. Бъ дальнѣйшей его харак¬ 
теристикѣ, при всей ея вѣрности, какъ бы звучатъ отголоски изъ 
«Исторіи одного города»: «Купецъ торговалъ потому, — пишетъ 
г. Любимовъ,—что была на то милость начальства; обыватель ходилъ 
по улицѣ, спалъ послѣ обѣда въ силу начальническаго позволенія; 


% „Надо замѣтить, — говоритъ газета * Новое Время", приведя 
это удивительное историческое свидѣтельство „Русской Старины", — 
что ужъ никакъ нѳ Никитенко можно обвинять въ легкомысліи или 
въ желаніи подорвать авторитетъ власти". „Новое Время", 5 окт. 
1889 г. 



198 


В. С. Соловьевъ. 


приказный пилъ вору, женился, плодилъ дѣтей, бралъ взятки по 
милости начальническаго снисхожденія. Воздухомъ дышали потому, 
что начальство, снисходя къ слабости нашей, отпускало въ атмосферу 
достаточное количество кислорода. Рыба плавала въ водѣ, птицы 
пѣли въ лѣсу, потому что такъ разрѣшено было начальствомъ. Наг 
чалышкъ былъ безотвѣтствененъ въ отношеніяхъ своихъ къ подчи¬ 
неннымъ, но имѣлъ, въ тѣхъ же условіяхъ, начальство и надъ со¬ 
бою. Для народа, несшаго тяготы и крѣпостныхъ и государствен¬ 
ныхъ повинностей, со включеніемъ тяжкой рекрутчины, то было 
время не легкой службы. Военные люди, какъ представители дисци¬ 
плины и подчиненія, имѣли первенствующее значеніе, считались год¬ 
ными для всѣхъ родовъ службы. Гусарскій полковникъ засѣдалъ въ 
синодѣ, въ качествѣ оберъ-прокурора. Зато полковой священникъ, 
подчиненный оберъ-священнику, былъ служивый въ рясѣ, независи¬ 
мый отъ архіерея... Всякая независимая отъ службы дѣятельность 
человѣка считалась развѣ только терпимою при незамѣтности и не¬ 
медленно возбуждала опасеніе, какъ только чѣмъ-либо явно обнару¬ 
живалась ... Тѣлесныя наказанія считались главнымъ орудіемъ дае- 
циплины и основою общественнаго воспитанія. Отъ ученія требо¬ 
вали только практической пригодности, наука была въ подозрѣніи. 
Съ 1848 года преслѣдованіе независимости во всѣхъ ея формахъ при¬ 
няло мрачный характеръ» В7 . 

Послѣ этихъ показаній свидѣтеля, котораго никто не заподо¬ 
зритъ въ принадлежности къ московскимъ или какимъ бы то ни было 
пророкамъ, можно уже съ полнымъ довѣріемъ отнестись къ словамъ 
Константина Аксакова въ его запискѣ о внутреннемъ состояніи Рос¬ 
сіи, представленной въ 1855 г. покойному государю Александру Ни¬ 
колаевичу и впослѣдствіи напечатанной въ «Руси»: «Современное 
состояніе Россіи представляетъ внутренній разладъ, прикрываемый 
безсовѣстною ложью... При потерѣ взаимной искренности и довѣ¬ 
ренности, все обняла ложь, вездѣ обманъ. Правительство не можетъ, 
при всей своей неограниченности, добиться правды и честности: безъ 
свободы общественнаго мнѣнія то и невозможно. Всѣ лгутъ другъ 
другу, видятъ это, продолжаютъ лгать, и неизвѣстно, до чего дой¬ 
дутъ. Всеобщее развращеніе или ослабленіе нравственныхъ началъ 
въ обществѣ дошло до огромныхъ размѣровъ. Исключеній немного. 


!,т ЛіоГш.мовъ, _М. Н. Катковъ и ироч.“. стр. 183, 184. 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ II. 


199 


Это сдѣлалось уже не личнымъ грѣхомъ, а общественнымъ; здѣсь 
является безнравственность самого положенія общественнаго, цѣлаго 
внутренняго устройства. Все зло, — продолжаетъ К. Аксаковъ, — 
происходитъ главнѣйшимъ образомъ отъ угнетательной системы на¬ 
шего 98 правительства, угнетательной относительно свободы мнѣнія, 
свободы нравственной, ибо на свободу политическую и притязаній въ 
Россіи ттъ. Гнетъ всякаго мнѣнія, всякаго проявленія мысли до¬ 
шелъ до того, что иные представители власти государственной за¬ 
прещаютъ изъявлять мнѣніе даже благопріятное правительству, ибо 
запрещаютъ всякое мнѣніе... Къ чему же ведетъ такая система? 
къ полному безучастію, къ полному уничтоженію всякаго человѣче¬ 
скаго чувства въ человѣкѣ ... Эта система, если бы могла успѣть, 
то обратила бы человѣка въ животное, которое повинуется не раз¬ 
суждая и не по убѣжденію. Но если бы люди могли быть доведены 
до такого состоянія, то неужели найдется правительство, которое 
предположитъ себѣ такую цѣль?.. Да и къ тому же люди, у ко¬ 
торыхъ отнято человѣческое достоинство, не спасутъ правительства. 
Въ минуты цѳликихъ испытаній понадобятся люди въ настоящемъ 
смыслѣ; а гдѣ оно тогда возьметъ людей, гдѣ возьметъ оно сочув¬ 
ствія, отъ котораго отучило, дарованій, одушевленія, духа нако¬ 
нецъ? 

«Велика внутренняя порча Россіи, которую лесть старается 
скрыть отъ взоровъ государя; сильно отчужденіе правительства и на¬ 
рода другъ отъ друга, которое также скрываютъ громкія слова раб¬ 
ской лести. Вторженіе правительственной власти въ общественную 
жизнь продолжается; народъ заражается болѣе и болѣе, и обществен¬ 
ное развращеніе усиливается въ разныхъ своихъ проявленіяхъ» **. 

Около 1855 г. всѣ мыслящіе русскіе люди, славянофилы также, 
какъ и западники, безусловно схорлись міежду собою въ убѣжденіи, 
что дѣйствовавшая передъ тѣмъ система внутренней политики была 
пагубна для Россіи, приводя ее къ глубокому нравственному, а чрезъ 
то и матеріальному паденію. Самый восторженный и прямолинейный 
изъ славянофиловъ, Константинъ Аксаковъ, несмотря на свою меч¬ 
тательную вѣру въ Россію, какъ въ единственную христіанскую на¬ 
цію, какъ въ избранный народъ Божій, имѣлъ гражданское мужество 
прямо сказать, что Россія можетъ погибнуть, если останется на 

* Т. е. тогдашняго, предъ-севаетопольскаго. 

„Русь", 27 (отъ 16 мая 1881), стр. 18, 19. 




200 


В. С. Соловьевъ. 


прежнемъ пути восточнаго деспотизма. «Правительство, — пишетъ 
онъ въ дополненіи къ своей «Запискѣ», — вмѣшалось въ нравствен¬ 
ную свободу народа, стѣснило свободу жизни и духа (мысли, слова) 
и перешло, такимъ образомъ, въ душевредный деспотизмъ, гнетущій 
духовный міръ и человѣческое достоинство народа и, наконецъ, обо¬ 
значившійся упадкомъ нравственныхъ силъ въ Россіи и обществен¬ 
нымъ развращеніемъ. Впереди же этотъ деспотизмъ угрожаетъ или 
совершеннымъ разслабленіемъ и паденіемъ Россіи, на радость враговъ 
ея, или же искаженіемъ русскихъ началъ (что разумѣлъ Аксаковъ 
подъ этими началами — увирмъ дальше) въ самомъ народѣ, ко¬ 
торый, не находя свободы нравственной, захочетъ, наконецъ, сво¬ 
боды политической, прибѣгнетъ къ революціи и оставитъ свой истин¬ 
ный путь» 10 °. 

Въ чемъ же состоитъ этотъ истинный русскій путь, какъ и 
почему Россія его оставила и что нужно сдѣлать, чтобы къ нему вер¬ 
нуться? — на эти вопросы совершенно опредѣленно отвѣчаетъ та 
же записка Константина Аксакова, въ которой особенно ярко обна¬ 
руживаются и достоинства стараго славянофильства, и его оконча¬ 
тельная несостоятельность. 


V. 

«Русскій народъ есть народъ не государственный, т. е. не стре¬ 
мящійся къ государствіенной власти, не желающій для себя поли¬ 
тическихъ правъ, не имѣющій въ себѣ даже зародыша нарораго 
властолюбія» 101 . — «Русскій народъ, не имѣющій въ себѣ политиче¬ 
скаго элемента, отдѣлилъ государство отъ себя и государствовать не 
хочетъ. Не желая государствовать, народъ предоставля}етъ прави¬ 
тельству неограниченную власть государственную. Взамѣнъ того рус¬ 
скій народъ предоставляетъ себѣ (!!) нравственную свободу, свободу 
жизни и духа» 102 . Выраженный въ этихъ словахъ главный тезисъ 
стараго славянофильства, конечно, нр можетъ быть доказанъ строго- 
исторически. Два важныя событія русской исторіи — призваніе ва¬ 
ряговъ и избраніе въ цари Михаила Ѳеодоровича Романова — напрасно 
приводятся Аксаковымъ въ подтвержденіе его мысли. Сознаніе не¬ 
обходимости государственнаго строя и невозможности учредить его 

100 „Русь-, Л» 28 (отъ 23 мая 1881), стр. 12, 13. 

101 „Русь“, Л» 26 (отъ 9 мая 1881), стр. 11. 

102 ,.Русь“, Л» 28 (отъ 23 мая 1381), стр. 12. 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ II. 


201 


собственными средствами, вслѣдствіе постоянныхъ междоусобицъ, за¬ 
ставило новгородскихъ славянъ съ окрестными чудскими племенами 
призвать изъ-за моря объединяющій правительственный элементъ. 
Это призваніе чужой власти показало дѣйствительную нравственную 
силу русскаго народа, его способность освобождаться въ рѣшитель¬ 
ныя минуты отъ низкихъ чувствъ національнаго самолюбія, или на- 
родной гордости; но видѣть отречеще отъ государственности въ этомъ 
рѣшеніи создать государство во что бы то ни стало можно было бы 
лишь въ томъ случаѣ, если бы народъ, добровольно подчинившись чу¬ 
жимъ правителямъ, пересталъ вовсе участвовать въ дѣлахъ правле¬ 
нія. Между тѣмъ исторія непреложно свидѣтельствуетъ, что русскій 
народъ съ призваніемъ варяговъ нисколько це отказался отъ дѣятель¬ 
наго участія въ политической жизни. Второе событіе, на которое 
ссылается Аксаковъ, — избраніе на царство Михаила Ѳеодоровича, 
какъ законнаго преемника прежней династіи, столь же мало годится 
ря подтвержденія славянофильскаго взгляда. Незадолго до нашего 
смутнаго времени въ самой передовой странѣ Западной Европы прои¬ 
зошли аналогичныя событія; когда среди междоусобій и смутъ погибъ 
послѣдній король изъ дома Валуа, французскій народъ не учрерлъ 
ни республики, ни постояннаго представительнаго правленія, а пе¬ 
редалъ полноту власти Генриху Бурбону, при внукѣ котораго госу¬ 
дарственный абсолютизмъ достигъ крайней степени своего разви¬ 
тія 103 . Неужели, орако, изъ этого можно выворть, что фран¬ 
цузы — народъ не-государственный, чуждающійся политической жиз¬ 
ни и желающій только «свободы духа»? Если разсуждать какъ Акса¬ 
ковъ, то тотъ же антиполитическій характеръ слѣдуетъ признать 
и за испанскимъ народомъ, который послѣ революціонныхъ смутъ 
конца прошлаго и начала нынѣшняго вѣка, какъ только избавился 
отъ нашествія иноземцевъ (подобно русскимъ въ 1612 г.), призвалъ 
къ себѣ законнаго государя и предоставилъ ему неограниченную мо¬ 
нархическую власть. Вообще въ странахъ обширныхъ, съ болѣе или 
менѣе осложненнымъ соціальнымъ строеніемъ, кардныя массы, все¬ 
цѣло занятыя удовлетвореніемъ насущныхъ нуждъ, лишь въ исклю- 

103 При Генрихѣ IV и Людовикѣ XIII еще собирались ЕШз &е- 
пёгаих, такъ же какъ первые цари изъ дома Романовыхъ созывали 
земскіе соборы. Внукъ перваго Бурбона положилъ конецъ Еіаіз §ё- 
пёгаих, какъ съ внукомъ перваго Романова прекратились земскіе 
соборы. 



202 


В. С. Соловьевъ. 


читальныхъ случаяхъ заявляютъ себя активно въ политикѣ, іа- 
кіе исключительные случаи бывали и въ русской исторіи. Говоря 
о мирномъ характерѣ раскола, авторъ «Записки», повидимому, за¬ 
былъ про соловецкое сидѣніе; давая свое одностороннее объясне¬ 
ніе пугачевщинѣ, онъ вовсе умалчиваетъ о бунтѣ Стеньки Разина, 
и т. п. 

Впрочемъ для характеристики русскаго народа въ политическомъ 
отношеніи нѣтъ причины ограничиваться московскою и петербург¬ 
скою эпохами. Если же мы обратимся къ кіевской Руси, то тутъ 
тезисъ Аксакова оказывается уже вполнѣ несостоятельнымъ. По 
справедливому замѣчанію одного безпристрастнаго критика, этотъ те- 
8исъ всего лучше опровергается собственными историческими сочи¬ 
неніями Константина Аксакова, въ которыхъ показывается положи¬ 
тельное и рѣшающее участіе народнаго, земскаго элемента въ рус¬ 
ской политической жизни до-монгольекаго періода 104 . 

Единственный истинный смыслъ, который можргь заключаться 
въ основной славянофильской идеѣ, состоитъ лишь въ томъ, что для 
русскаго народа, какъ христіанскаго, государство не есть высшій 
практическій идеалъ, не есть окончательная, безусловно самостоя¬ 
тельная, самозаконная или себѣ довлѣющая форма человѣческаго об¬ 
щежитія. Государство, вообще говоря, есть пртудительно-сохраняе- 
мое состояніе равновѣсія частныхъ силъ (въ предѣлахъ исторически 
сложившейся народной группы). Для нравственнаго сознанія такое 
принудительное, извнѣ налагаемое и насильно поддерживаемое состоя¬ 
ніе не можетъ быть само по себѣ желательнымъ; идеалъ обществен¬ 
ный и цѣль исторической жизни заключаются въ свободномъ нрав¬ 
ственномъ равновѣсіи всѣхъ частныхъ силъ, или въ ихъ совершен¬ 
ной солидарности. Въ этомъ окончательномъ идеалѣ нѣтъ мѣста ря 
государственности и для политики. Но на почвѣ исторической дѣй¬ 
ствительности, тяготѣющей къ идеалу, хотя и весьма далекой отъ 
него, вполнѣ законенъ вопросъ о наилучшемъ политическомъ устрой¬ 
ствѣ. Общій критерій для рѣшенія этого вопроса заключается въ 
самой идеѣ государства, какъ необходимаго условія или средства для 
исторической жизни человѣчества. Во-первыхъ, по отношенію къ 
данному реальному, но ненормальному состоянію людей и народовъ. 


104 См. обширную и интересную статью о К. Аксаковѣ въ ..Кри¬ 
тико-біографическомъ словарѣ" г. Венгерова. 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ II. 


203 


государство должно быть наиболѣе способно охранять принудитель¬ 
ное равновѣсіе частныхъ своекорыстныхъ силъ и полагать обязатель- 
нце предѣлы всякимъ эгоистическимъ захватамъ. Безъ этой внѣш¬ 
ней государственной правды или, лучше сказать, безъ этого внѣш¬ 
няго осуществленія правды самое существованіе человѣческаго обще¬ 
житія было бы невозможно, ибо болѣе злые пожрали бы менѣе злыхъ, 
а затѣмъ поѣли бы и другъ друга. Итакъ, чтобы общество чело¬ 
вѣческое могло существовать, необходимо крткое государство, съ 
сильною сосредоточенною властью. Но ціьль исторической жизни со¬ 
стоитъ не только въ томъ, чтобы общество человѣческое существо¬ 
вало, но чтобы оно существовало достойнымъ или идеальнымъ обра¬ 
зомъ, на основахъ внутренней нравственной солидарности. Поэтому, 
обезпечивая своею крѣпкою властью внѣшнее фактическое существо¬ 
ваніе общества, государство должно, во-вторыхъ, способствовать или, 
по крайней мѣрѣ, не мѣшать ему въ достиженіи его высшей цѣли, 
въ его внутреннемъ совершенствованіи, въ постепенной морализаціи 
и одухотвореніи общественныхъ отношеній по идеалу свободнаго нрав¬ 
ственнаго всеединства. Другими словами, самое лучшее государство 
есть то, которое наиболѣе стѣснительно для настоящаго реальнаго 
зла и, вмѣстѣ съ тѣмъ, даетъ наибольшій просторъ всѣмъ силамъ, 
двигающимъ общество къ его будущему идеальному благу. Ибо если 
безъ перваго условія (противодѣйствія злу) существованіе общества 
было бы невозможно, то безъ второго (риженія къ идеалу) оно было 
бы безцѣльно и недостойно. 

Найти вѣрный способъ равномѣрно удовлетворить этимъ двумъ 
требованіямъ есть задача въ высшей степени сложная и трудная. 
Разлучить эти два условія нормальной государств|енности и настаи¬ 
вать на удовлетвореніи орого, пренебрегая ругамъ, — дѣло легкое, 
но ни къ чему хорошему не ведетъ. Очень просто требовать во 
чтб бы то ни стало сильной власти, рискуя ворореніемъ кулач¬ 
наго права и превращеніемъ народа въ безсловесное стадо. Нѳ 
трудно также (по крайней мѣрѣ въ теоріи) настаивать на полномъ 
невмѣшательствѣ государства, рискуя возвращеніемъ къ первобыт¬ 
ному хаосу, къ борьбѣ всѣхъ противъ всѣхъ. Но если несостоя¬ 
тельны обѣ крайности политической мысли, то и славянофильская 
попытка ихъ избѣгнувъ и совмѣстить полноту государственнаго аб¬ 
солютизма съ полнотою общественной свободы не выдерживаетъ 
критики. 



204 


В. С. Соловьевъ. 


VI. 

«Правительству (необходимо монархическому) — неограничен¬ 
ная власть государственная, политическая; народу — полная сво¬ 
бода нравственная, свобода жизни духа (мысли, слова). Единственно, 
что самостоятельно можетъ и долженъ предлагать безвластный на¬ 
родъ полновластному правительству, — это мнѣніе (слѣдовательно 
сила чисто-нравственная), мнѣніе, которое правительство вольно 
принять и не принять. Правительству — право дѣйствія и слѣ¬ 
довательно закона; народу — право мнѣнія и слѣдовательно сло¬ 
ва» 10С . Такова формула, которую, по мнѣнію К. Аксакова, усвоилъ 
себѣ русскій народъ и которою разрѣшается вопросъ о наилучшемъ 
соціально-политическомъ строѣ. Взглядъ русскаго народа на этотъ 
предметъ въ точности неизвѣстенъ; позволительно, однако, думать, 
что значительное большинство этого народа рѣшительно предпочло бы 
свободу отъ податей и отъ военной повинности самой полной свободѣ 
слова; а утвержденіе Аксакова, будто нашъ народъ во время призва¬ 
нія варяговъ «хотѣлъ оставить для себя свою внутреннюю обще¬ 
ственную жизнь — жизнь мирную духа » 10 *, вызываетъ основатель¬ 
ное недоумѣніе. Но если признаніе славянофильской формулы со 
стороны русскаго народа и подліежитъ сомнѣнію, зато ее несомнѣнно 
усвоилъ себѣ покойный Катковъ, любившій въ свои послѣдніе годы 
разсуждать на тему о всевластномъ государствѣ и безвластномъ, но 
тѣмъ не менѣе своборомъ, народѣ и обществѣ. 

Все дѣло здѣсь, очевидно, въ двусмысленномъ понятіи о той сво¬ 
бодѣ, которую будто бы русскій народъ оставилъ за собою, отдавая 
государству полноту всѣхъ правъ. Уже одно обиліе терминовъ, ко¬ 
торыми К. Аксаковъ обозначаетъ эту свободу, показываетъ, что тутъ 
что-то неладно. «Нравственная свобода, свобода жизни, свобода духа, 
свобода мысли, свобода мнѣнія, свобода слова, право мнѣнія, право 
слова» — вотъ сколько различныхъ выраженій безъ разбора упо¬ 
требляется славянофильскимъ мыслителемъ, когда онъ говоритъ о за¬ 
конномъ удѣлѣ народа и земли, изъятомъ изъ-подъ власти всевласт¬ 
наго государства. Ясно, однако, что собственно о внутренней нрав¬ 
ственной или духовной свободѣ здѣсь не можетъ быть рѣчи. Ибо 


105 „Русь" 1881, .\« 28, стр. 12 и 13. 
10іі „русь". Л» 26, стр. 10. 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ И. 


205 


эта свобода сама по себѣ, поскольку она не выражается во внѣш¬ 
нихъ дѣйствіяхъ, (есть нѣчто без^ словно неотъемлемое и неприкосно¬ 
венное. Никто и никакимъ образомъ не можетъ помѣшать мнѣ же¬ 
лать (въ душѣ) того, чего я желаю, думать, о чемъ думаю, и чув¬ 
ствовать, что чувствую. Эта внутренняя свобода есть общечеловѣ¬ 
ческій психологическій фактъ, который остается одинаково непри¬ 
косновеннымъ и неизмѣннымъ при всякомъ соціальномъ политиче¬ 
скомъ устройствѣ и неустройствѣ, и слѣдовательно никакъ не мо¬ 
жетъ служитъ опредѣляющимъ началомъ идеальнаго общественнаго 
строя. Но если для образованія такого строя одной внутренней сво¬ 
боды духа — слишкомъ мало, то понятіе: «свобода жизни » — бу¬ 
детъ, напротивъ, слишкомъ обширно для этой цѣли, ибо, принятое 
безъ ограниченій, оно уничтожаетъ самую возможность государства. 
Если весь народъ сохраняетъ за собою полную свободу жизни, то зна¬ 
читъ никто не имѣетъ права принуждать меня, принадлежащаго къ 
народу, бросить свою семью, свои мирныя занятія для того, чтобы 
мучиться въ казармѣ или проливать кровь и рисковать жизнью за 
дѣло, къ которому я равнодушенъ или даже которое я не одобряю. 
Точно также, допуская эту «свободу жизни», было бы непозволи¬ 
тельно отбирать у меня деньги на пререты, для моей жизни посто¬ 
ронніе. Такимъ образомъ, это «свобода жизни» оказывается несо¬ 
вмѣстимою съ существованіемъ государства, которое не можетъ обой¬ 
тись безъ солдатъ и безъ денегъ. Если же представить себѣ дѣло 
такъ, что частныя лица принуждаются къ военной повинности и 
къ уплатѣ податей не государственною властью, а самимъ ж» наро¬ 
домъ, то есть его большинствомъ, понимающимъ государственныя 
нужды, то это значило бы устранять одно противорѣчіе другимъ, бо¬ 
лѣе глубокимъ. Ибо въ такомъ случаѣ «весь народъ» (или, точнѣе, 
большинство) дѣйствовалъ бы на частное лицо (или на меньшинство), 
какъ внѣшняя принудительная сила, т. е. самъ народъ принялъ бы 
форму правительства или государственной власти — въ прямое про¬ 
тиворѣчіе славянофильскому идеалу, требующему полнаго разграни¬ 
ченія этихъ двухъ сферъ. 

Итакъ, отстраняя «свободу духа» и «свободу жизни», какъ по¬ 
нятія, не относящіяся къ дѣлу, мы остаемся съ однимъ опредѣлен¬ 
нымъ понятіемъ — свободы слова. Этимъ въ концѣ концовъ и самъ 
авторъ «Записки» ограничиваетъ свои требованія. Но и понятіе сво¬ 
боды слова, очевидно, нуждается въ нѣкоторомъ ближайшемъ опре- 



206 


В. О. Соловьевъ. 


дѣленіи. Такъ какъ дѣло идетъ объ основномъ общемъ отношеніи 
земли или народа къ государству, то здѣсь, понятно, нельзя имѣть 
въ виду свободу слова въ частной формѣ личнаго обращенія поддан¬ 
ныхъ къ представителямъ государственной власти. Никакое прави¬ 
тельство, даже самое враждебное «истинному русскому пути» (по сла¬ 
вянофильскимъ воззрѣніямъ) не станетъ принципіально запрещать 
частнымъ лицамъ выражать ему (правительству) при случаѣ какія 
угодно мнѣнія въ интимной бесѣдѣ или въ письмѣ, отправляемомъ 
съ оказіей. Нѣкоторые новѣйшіе публицисты, широко пользовав¬ 
шіеся этою свободою слова для себя лично, утверждали, что ничего 
болѣе и не нужно. Но авторъ «Записки», занятый общимъ инте¬ 
ресомъ, разумѣлъ въ своемъ требованіи свободу публичнаго слова, 
какъ печатнаго, такъ и устнаго. 

Эта свобода внѣшняго и при томъ публичнаго выраженія вся¬ 
кихъ мнѣній, требуемая какъ наророр право, имѣетъ несомнѣнно по¬ 
литическій характеръ и, слѣдовательно, находится въ явномъ проти¬ 
ворѣчіи съ изложенною въ «Запискѣ» идеей государства, въ силу ко¬ 
торой исключительно лишь правительство пользуется всею полнотою 
власти и политическихъ правъ. Правда, К. Аксаковъ противопола¬ 
гаетъ право слова, принадлежащее народу, — праву діьйствія, все¬ 
цѣло находящемуся въ распоряженіи правительства. Но такое про¬ 
тивоположеніе можетъ быть основательно развѣ лишь по отношенію 
къ слову частному, о которомъ нѣтъ вопроса. Публичное же слово 
есть песомнѣппо дѣйствье и даже весьма сложное, это, можно сказать, 
цѣлая система дѣйствій. Что эти дѣйствія могутъ быть вредны, въ 
этомъ не сомнѣвается и авторъ «Записки», указывающій на необхо¬ 
димость цензуры для огражденія личности. Но почему же тогда не 
допустить, что и общество, и само государство, пуждается въ та¬ 
комъ огражденіи отъ вредныхъ дѣйствій злопамѣренпаго публичнаго 
слова? А ограждать общество и государство отъ всякаго вреда есть, 
по взгляду Аксакова, исключительное право и обязаппость правитель¬ 
ственной власти. Слѣдовательно, этой же власти припарежитъ огра- 
•ничпвать по своему усмотрѣнію и свободу публичнаго слова. Совер¬ 
шенно и всецѣло отказавшись отъ всѣхъ заботъ управленія, отъ вся¬ 
кой политики, отъ всякаго участія въ законодательной дѣятельности 
правительства, пародъ не имѣетъ ни осповапія, ни права, пи средствъ 
вмѣшиваться въ законы о печати и ограждать свободу публичнаго 
слова отъ тѣхъ мѣръ, которыя принимаются всецѣло на то уполно- 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ II. 


207 


моченною государственною властью въ этой, столь важной въ наши 
дни, области политическаго дѣйствія. А въ такомъ случаѣ основная 
славянофильская идея о полнотѣ свободы, принадлежащей народу при 
полновластномъ государствѣ, падаетъ не только фактически, но и 
принципіально. Свобода публичнаго слова, какъ народное или зем¬ 
ское право, была бы во всякомъ случаѣ ограниченіемъ государствен¬ 
наго полновластія, одинаково несообразнымъ какъ съ характеромъ все¬ 
властнаго правительства, такъ и съ характеромъ безвластнаго на¬ 
рода. 


ѴП. 

Идея истиннаго русскаго пут въ «Запискѣ о внутреннемъ со¬ 
стояніи Россіи» поясняется славянофильскимъ взглядомъ на русскую 
исторію. Смыслъ пашей исторіи въ изложеніи Аксакова возбуждаетъ 
подозрѣніе уже одною своею простотою и логическою стройностью. 
Такихъ простыхъ и ясныхъ вещей на свѣтѣ не бываетъ. Истинный 
русскій строй, — разсуждаетъ авторъ «Записки», — можетъ быть 
нарушенъ или со стороны правительства, или со стороны народа; 
до Петра Великаго не было ни того, ни другого нарушенія, вое шло, 
какъ слѣдуетъ: правительство не вмѣшивалось въ народную жизнь 
и ничѣмъ не стѣсняло ея свободу, а народъ не вмѣшивался въ дѣла 
управленія. При Петрѣ Деликомъ правительство измѣнило русскому 
идеалу, уклонилось съ русскаго пути, отнявши у народа свободу 
жизни и мпѣиія, подчинивши его бюрократической регламентаціи 
и т. д. Теперь правительство должно впять голосу вновь возникшаго 
(въ славянофильствѣ) русскаго самосознанія и возстановить нарушен¬ 
ное имъ истинное отношеніе между государствомъ и землею; оно 
должно возвратить народу полноту его жизненной свободы, оставляя 
себя лишь полноту власти и политическихъ правъ. Въ противномъ 
случаѣ слѣдуетъ, по мнѣнія Аксакова, ожидать, что народъ, испор¬ 
ченный послѣ-Петровскою исторіею и соблазненный дурпымъ примѣ¬ 
ромъ государства, въ свою очередь измѣнитъ истинному русскому 
пути, съ своей стороны нарушитъ идеалъ русскаго строя, станетъ 
добиваться политическихъ правъ, вступитъ на западно-европейскій 
революціонный путь. 

Такая философія русской исторіи слагается частью изъ ложныхъ, 
частью изъ ложпо обоснованныхъ утвержденій. Въ кіевской Руси св. 
Владиміра и Ярослава былъ дѣйствительно нѣкоторый гародышъ нор- 



208 


В. С. Соловьевъ. 


мальныхъ отношеній между государствомъ и землею, но, разумѣется, 
не въ смыслѣ безусловнаго разграниченія м;ежду сферами власти и 
свободы, а въ смыслѣ живой солидарности и постояннаго взаимодѣй¬ 
ствія государства и народа. О дѣйствительномъ осуществленіи ка¬ 
кихъ-нибудь политическихъ и соціальныхъ идеаловъ, конечно, не мо¬ 
жетъ быть и рѣчи при той степени историческаго развитія, на ко¬ 
торой находилась тоща Россія, только что приступившая въ хри¬ 
стіанской культурѣ. Какъ бы то ни было, строй кіевской Руси XI вѣ¬ 
ка, если не былъ идеаленъ, то допускалъ извѣстную идеализацію. Но 
славянофильство требуетъ распространитъ эту идеализацію на всю 
до-Петровскую Россію. Тутъ уже все сводится къ сплошной, хотя 
и безсознательной лжи. По изложенію «Записки», даже борьба мо¬ 
сковскаго. государства съ Новгородомъ не омрачаетъ идеальной кар¬ 
тины, — и тутъ не было никакого уклоненія отъ истиннаго рус¬ 
скаго пути. «Въ русской исторіи нѣтъ ни одного возстанія противъ 
власти въ пользу нарорыхъ политическихъ правъ. Самъ Новго¬ 
родъ, разъ признавъ надъ собою власть царя московскаго, уже не 
возставалъ противъ него въ пользу своего прежняго устройства» 10 \ 
Подобнымъ же образомъ туземцы Мексики и Перу, разъ уничтожен¬ 
ные испанцами, уже не возставали противъ нихъ въ пользу своего 
прежняго устройства. Одно изъ двухъ: или новгороры, прежде сво¬ 
его уничтоженія, боролись противъ московскихъ государей за свои по¬ 
литическія права, — и въ такомъ случаѣ, значитъ, эта коренная 
часть русскаго народа вовсе не держалась славянофильскаго идеала, 
или же они дѣйствительно безъ борьбы, добровольно подчинились вла¬ 
сти московскихъ государей, и въ такомъ случаѣ выхортъ, что за¬ 
долго до Петра Великаго идеалъ былъ нарушенъ со стороны этихъ 
государей, ни съ того, ни съ сего раззорившихъ и лучшую часть 
Россіи. Или, можетъ быть, двукратное опустошеніе Новгорода (отъ 
котораго онъ такъ никогда и не могъ поправиться), избіеніе и расто¬ 
ченіе его жителей десятками тысячъ — все это нисколько не на¬ 
рушало нормальныхъ отношеній, не составляло никакого вмѣшатель¬ 
ства государства въ свободную жизнь русскаго народа? 

Великая историческая заслуга московскихъ собирателей земли 
русской несомнѣнна, но не въ славянофильствѣ найдемъ мы ея осно¬ 
вательную оцѣнку. Также несомнѣнно, что эта заслуга имѣетъ 


107 „Русь", ,\» 26, стр. 12. 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ II. 


209 


лишь чисто-историческій, условно-временный характеръ, и ни въ ка¬ 
комъ прямомъ отношеніи къ общественному идеалу, къ истиннымъ 
цѣлямъ наророй жизни не находится. Нѣкоторыя стороны въ дѣя¬ 
тельности московскихъ собирателей земли слѣдуетъ признать «не¬ 
обходимымъ зломъ», даже и нр восходя на ту высоту, съ которой 
всякая политика представляется такимъ зломъ. Ежели, тѣмъ не 
менѣе, К. Аксаковъ нахортъ для памяти этихъ дѣятелей (въ томъ 
числѣ и Ивана IV) одни только благословенія, то этого нельзя опра¬ 
вдать ни христіанскою заповѣдью всепрощенія, ни гегельянскимъ по¬ 
нятіемъ о разумности всего дѣйствительнаго: называть черное бѣ¬ 
лымъ и горькое сладкимъ непозволительно ни въ какомъ случаѣ. Но 
помимо ложнаго освѣщенія событій и невѣрной оцѣнки историческихъ 
лицъ, — есть совершенно безспорный и объективный фактъ, кото¬ 
рымъ въ корнѣ подрывается славянофильскій взглядъ на русскую 
исторію, видящій въ этой исторіи нормальное развитіе истинно-рус¬ 
скихъ началъ до Петра Неликаго и затѣмъ отступленіе отъ этихъ 
началъ въ петербургскую эпоху. На бѣду для славянофиловъ самое 
ненормальное (съ ихъ собственной точки зрѣнія) явленіе внутренней 
русской исторіи возникло въ эпоху до-Петровскую, на почвѣ царской, 
московской Россіи. Принудительное измѣненіе правительствомъ мѣст-.' 
ныхъ обрядовъ и исправленіе церковныхъ книгъ, сопровождаемое же¬ 
стокими преслѣдованіями противъ всѣхъ приверженцевъ наророй ста¬ 
рины, есть безспорно вмѣшательство государства въ народную жизнь 
и нарушеніе ея свободы гораздо болѣе важное, нежели введеніе но¬ 
выхъ костюмовъ, обязательное только для привилегированнаго класса, 
коего большинство къ тому же само увлеклось новыми модами. И 
однакоже славянофильство въ Петровскомъ насиліи надъ дворянскими 
коетюмами видитъ корень всѣхъ золъ, а до-Петровское насиліе надъ 
совѣстью и религіозными убѣжденіями народа пропускаетъ безъ вни¬ 
манія. Одинъ костеръ протопопа Аввакума вполнѣ достаточенъ, что¬ 
бы освѣтить всю вопіющую фальшь славянофильской доктрины 108 . 
Огромный и знаменательный фактъ раскола служитъ для нея на¬ 
стоящимъ пробнымъ камцемъ, и явно, что историческая фантазія 
Аксакова такъ же не выдерживаетъ испытанія, какъ и вѣроисповѣд¬ 
ная претензія Хомякова. Этотъ послѣдній, какъ мы видѣли, отдѣ- 


108 На это „окончательное опроверженіе славянофильства" ни одинъ 
изъ моихъ противниковъ не возразилъ ни единымъ словомъ. 

В. С. Соловьевъ. V. 14 



210 


В. С. Соловьевъ. 


лывается отъ раскола ничего не значащими фразами, а авторъ «За¬ 
писки» лишь вскользь упоминаетъ о самомъ характерномъ явленіи 
русской жизни. Но, какъ человѣкъ прямодушный и неискусный въ 
софизмахъ, онъ и немногими словами основательно сокрушаетъ свой 
собственный историческій взглядъ. Расколъ, говоритъ онъ, не имѣлъ 
никогда политическаго значенія, раскольники не сопротивлялись пра¬ 
вительству, а только страдали 109 . Но если такъ — а за нѣкото¬ 
рыми исключеніями это въ общемъ дѣйствительно такъ, — то что 
же сказать о преслѣдованіяхъ раскола? Если приверженцы стараго 
обряда никакихъ политическихъ притязаній не имѣли и правитель¬ 
ству не сопротивлялись, то, значитъ, ихъ преслѣдовали, мучили, жгли 
за одни только мнѣнія! А между тѣмъ роковой нарушитель русскихъ 
идеаловъ, Петръ Великій, еще не являлся, и государство вмѣстѣ съ 
землею еще неуклонно держалось истиннаго русскаго пути, требую¬ 
щаго, чтобы правительство предоставляло народу полную свободу 
мнѣнія. Послѣ этого мы не будемъ удивляться тому, что славя¬ 
нофильская проповѣдь историческихъ русскихъ началъ не вдохновила 
ни одного дѣльнаго и значительнаго труда по русской исторіи, также 
какъ и славянофильская ревность о церкви удовлетворилась лишь 
нѣсколькими полемическими брошюрами, коихъ ошибки, по автори¬ 
тетному замѣчанію св. синода, извиняются недостаткомъ богослов¬ 
скаго образованія у автора. 

Только оро явленіе внутренней русской жизни можетъ быть по¬ 
ставлено, по своей важности, наряду съ расколомъ, именно — крѣ¬ 
постное право, и ему-то въ историческомъ взглядѣ Аксакова нашлось 
еще меньше мѣста, чѣмъ расколу 110 . Фактъ гражданскаго порабо¬ 
щенія значительной части русскаго народа былъ въ высшей степени 
цеудобенъ для славянофильской теоріи. Осужденіе крѣпостного права, 
внушаемое непосредственнымъ нравственнымъ чувствомъ, не нахо¬ 
дило себѣ никакихъ основаній въ той формулѣ идеальнаго русскаго 
строя, которую даетъ авторъ «Записки». Въ самомъ дѣлѣ, личная 
свобода крестьянина отъ помѣщичьяго произвола, его гражданскія 
права, а равно и принадлежность ему обрабатываемой имъ земли, — 
вое это никакъ не вмѣщается въ ту «свободу духа» и «мнѣнія», 

109 „Русь”, № 26, стр. 12. 

110 Только въ концѣ „Записки” упоминается однимъ словомъ о 
крѣпостномъ правѣ въ числѣ другихъ ненормальныхъ явленій рус¬ 
ской жизни. 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ И. 


211 


которая составляетъ единственный удѣлъ народа по славянофиль¬ 
скому идеалу. Понятіе этой «истинно-русской» свободы колеблется, 
какъ мы видѣли, между внутреннею безусловно-неотъемлемой свобо¬ 
дой психическихъ состояній, не переходящихъ ни въ какое дѣй¬ 
ствіе — съ одной стороны, и свободою публичнаго слова — съ дру¬ 
гой. Но свобода отъ крѣпостной зависимости ни подъ то, ни подъ 
другое понятіе не подходитъ. Крѣпостной крестьянинъ всегда сохра¬ 
нялъ за собою внутреннюю нравственную свободу — свободу муче¬ 
никовъ, и свое сознаніе этого неотъемлемаго преимущества онъ вы¬ 
разилъ въ извѣстной пословицѣ: «голова царская, спина барская, а 
душа Божья». Но если внутреннюю свободу духа нельзя было от¬ 
нять даже у крѣпостной души, то въ свободѣ публичнаго слова эта 
душа не нуждалась, и не могла бы ею пользоваться. Самый полный 
просторъ устной и печатной рѣчи не обезпечиваетъ еще народныхъ 
массъ отъ рабства, какъ это видно изъ примѣра Сѣверной Америки 
до междоусобной войны. Во всякомъ случаѣ очевидно, что вопросъ 
о крѣпостномъ правѣ принадлежитъ къ области «дѣйствія и закона», 
по выраженію Аксакова, т. е. къ области тѣхъ реальныхъ граждан¬ 
скихъ отношеній, которыя онъ всецѣло предоставляетъ въ вѣдѣніе 
государства и правительства. Впрочемъ изъ этого вѣдѣнія, какъ 
выше было указано, нельзя изъять и публичное слово, и представи¬ 
тель славянофильства можетъ только по недоразумѣнію требовать 
полной свободы слова, какъ присущаго народу права. Это требованіе, 
не имѣющее никакихъ основаній въ фантастическомъ разграниченіи 
земли и государства, можетъ и должно опираться на другія начала, 
которыя самъ Аксаковъ мимоходомъ указываетъ, не пытаясь, однако, 
связать ихъ со своею теоріей. 

«Человѣкъ созданъ отъ Бога существомъ разумнымъ и говоря¬ 
щимъ. Дѣятельность разумной мысли, духовная свобода есть при¬ 
званіе человѣка. Свобода духа болѣе всего и достойнѣе всего выра¬ 
жается въ свободѣ слова. Поэтому свобода слова: вотъ неотъемлемое 
право человѣка ». Противъ возможныхъ злоупотребленій этимъ пра¬ 
вомъ дѣйствительныя средства находятся въ томъ же свободномъ 
словѣ. «Если найдутся злонамѣренные люда, которые захотятъ рас¬ 
пространять вредныя мысли, то найдутся люди благонамѣренные, ко¬ 
торые обличатъ ихъ, уничтожатъ вредъ и тѣмъ доставятъ новое 
торжество и новую силу правдѣ. Истина, дѣйствующая свободно, 
всегда довольно сильна, чтобы защищать себя и разбить въ прахъ 

н* 



212 


В. С. Соловьевъ. 


всякую ложь. А если истина не въ силахъ сама защитить себя, то 
ер ничто защититъ не можетъ. Но не вѣрить въ побѣдоносную силу 
истины — значило бы не вѣрить въ истину. Это безбожіе своего 
рода: ибо Богъ есть истина» 111 . 

Эти прекрасныя слова требуютъ нѣкотораго дополненія. Госу¬ 
дарство не должно защищать истину принудительными мѣрами не 
потому только, что истина не нуждается въ такой защитѣ, но глав¬ 
нымъ образомъ потому, что само государство вовсе не призвано и 
неспособно рѣшать вопросъ объ истинности тѣхъ или другихъ мыс¬ 
лей, и слѣдовательно вмѣсто поддержанія истины и подавленія лжн 
оно можетъ по ошибкѣ дѣйствовать какъ разъ въ обратномъ напра¬ 
вленіи. Но дѣло въ томъ, что государство, стѣсняя публичное слово, 
вовсе и не обязано становиться на почву истины: подобно одному изъ 
своихъ типичныхъ представителей, оно можетъ съ усмѣшкой спро¬ 
сить, что есть истина? — и затѣмъ предать въ распятіе живое слово 
истины въ силу постороннихъ, чисто-практическихъ соображеній, во 
имя своихъ собственныхъ минутныхъ интересовъ. По славянофиль¬ 
скому идеалу народъ предоставляетъ правительству, какъ внѣшней, 
выдѣланной имъ изъ себя власти, всецѣлое и неограниченное право 
дѣйствія и закона; поэтому если правительство дѣйствительно и за¬ 
конно ограничиваетъ или даже совсѣмъ упраздняетъ публичное слово, 
то оно нисколько не выходитъ изъ предѣловъ своего полномочія, и 
авторъ «Записки» съ своей политической точки зрѣнія не имѣетъ 
права возражать противъ такого правительственнаго дѣйствія. Къ 
чести для себя онъ оказывается непослѣдовательнымъ, и въ этой 
непослѣдовательности — все дѣйствительное достоинство его произ¬ 
веденія. 


ѴНІ. 

«Записка о внутреннемъ состояніи Россіи», явившаяся на гра¬ 
ницѣ двухъ эпохъ новѣйшей русской исторіи, обозначаетъ вмѣстѣ съ 
тѣмъ срединную точку въ исторіи самого славянофильства. Ею за¬ 
вершается развитіе славянофильской мысли и начинается провѣрка 
этой мысли на дѣлѣ. Правдивая и безпощадная критика современной 
русской дѣйствительности, ясное, хотя и не довольно глубокое сознаг 
ніе главной причины нашихъ золъ и, наконецъ, прямое и рѣшитель- 


111 „Русь“, № 27, стр. 19. 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ II. 


213 


нов требованіе того, что нужно для Россіи — вотъ положительная, 
истинно-патріотическая сторона славянофильства, ярко выступающая 
и въ «Запискѣ» Аксакова. Правда, практическій выходъ изъ его 
превосходной критики предъ-севастопольскаго режима ограничивается 
преимущественно лишь однимъ требованіемъ: свободы мнѣнія и сло¬ 
ва, — объ остальномъ онъ только упоминаетъ въ нѣсколькихъ сло¬ 
вахъ. Но этотъ недостатокъ былъ восполненъ другими членами круж¬ 
ка, въ особенности Самаринымъ, Иваномъ Аксаковымъ, Кошелевымъ, 
которые и словомъ, и дѣломъ поддерживали всѣ необходимыя преоб¬ 
разованія прошлаго царствованія, примыкая въ этомъ отношеніи къ 
лучшимъ представителямъ западничества. И тѣ, и другіе одинаково 
желали болѣе полнаго и послѣдовательнаго проявленія начатыхъ пра¬ 
вительствомъ реформъ, и никакого даже оттѣнка различія нельзя за¬ 
мѣтить между этими двумя направленіями по всѣмъ жизненнымъ во¬ 
просамъ. Если, напримѣръ, Иванъ Аксаковъ, развивая далѣе глав¬ 
ное требованіе, выставленное въ «Запискѣ» его брата, съ особенною 
настойчивостью доказывалъ потребность свободы мнѣнія и слова въ 
области религіозной, то въ этомъ онъ шелъ рука объ руку съ ре¬ 
дакторомъ «Русскаго Вѣстника», тогдашняго передового органа ли¬ 
беральнаго западничества. Вотъ что писалъ, между прочимъ, Катковъ 
въ 1858 г. въ офиціальномъ объясненіи цензурному комитету: «Мы 
не видимъ, почему не могли бы мы говорить свободно о положе¬ 
ніи церкви и духовенства въ нашемъ отечествѣ; гласномъ отно¬ 
сительно этого предмета важнѣе, чѣмъ по какой-либо другой от¬ 
расли жизни. Нельзя безъ грусти видѣть, какъ въ русской мысли 
постепенно усиливается равнодушіе къ великимъ интересамъ религіи. 
Это — слѣдствіе тѣхъ преградъ, которыми хотятъ насильственно 
отдѣлитъ высшіе интересы отъ живой мысли и живого слова обра¬ 
зованнаго русскаго общества. Вотъ почему въ литературѣ нашей 
замѣчается совершенное отсутствіе религіознаго направленія. Гдѣ воз¬ 
можно повторять только казенныя стереотипныя фразы, тамъ те¬ 
ряется довѣріе къ религіозному чувству, тамъ всякій поневолѣ совѣ¬ 
стится выражать его, и русскій писатель никогда не посмѣетъ гово¬ 
ритъ публикѣ тономъ такого религіознаго убѣжденія, какимъ могутъ 
говорить писатели другихъ странъ, гдѣ нѣтъ спеціальной духовной 
цензуры. Эта насильственная недоступность, въ которую поставлены 
у насъ всѣ интересы религіи и церкви, есть главная причина того 
безплодія, которымъ поражена русская мысль и все наше образованіе; 



214 


В. С. Соловьевъ. 


она же, съ другой стороны, есть корень многихъ печальныхъ явленій 
въ нашей внѣшней церковной организаціи и жалкаго положенія боль¬ 
шей части нашего духовенства. Неужели намъ суждено всегда об¬ 
манывать себя и хитросплетенною ложью пышныхъ офиціальныхъ 
фразъ убаюкивать нашу совѣсть и заглушать голосъ вопіющихъ 
потребностей? Въ такомъ великомъ дѣлѣ мы не должны ограничи¬ 
вать горизонтъ нашъ настоящимъ поколѣніемъ, и съ грустью должны 
мы сознаться, что будущность нашего отечества не обѣщаетъ добра, 
если продлится эта система отчужденія мысли, этотъ ревнивый и не¬ 
доброжелательный контроль надъ нею. Не добромъ помянутъ насъ 
потомки наши, вникая въ причины глубокаго упадка религіознаго 
чувства и высшихъ нравственныхъ интересовъ въ нардѣ, чѣмъ гро¬ 
зитъ намъ не очень далекая будущность Россіи. Признаки этого 
упадка замѣчаются и теперь, и намъ, живущимъ срди общества и 
имѣющимъ возможность наблюдать жизнь въ самой жизни, а не въ 
искусственныхъ препаратахъ, признаки эти замѣтнѣе, нежели офи¬ 
ціальнымъ дѣятелямъ, которые по своему положенію, тоща при всей 
добрй волѣ, не могутъ усмотрѣть, не только оцѣнить многихъ харак¬ 
теристическихъ явленій въ нардной жизни. Никакое праздное, дерз- 
кое и ложное слово, прорвавшрся при свободѣ, не можетъ быть 
такъ вредно, какъ искусстветая и насильственная отчужденность 
мысли отъ высшихъ интересовъ окружающей дѣйствительности. При 
свободѣ мнѣнія всякая ложь не замедлитъ вызвать противодѣйствіе 
себѣ и противодѣйствіе тѣмъ сильнѣйшее, тѣмъ благотворнѣйшее, 
чѣмъ рѣзче выразится ложь. Но нѣть ничего опаснѣе и гибельнѣе 
рвнодушія и апатіи общественной мысли » 112 . Это разсужденіе, не 
утратившее своей правды и своего жизненнаго значенія и послѣ три¬ 
дцати лѣтъ, могло бы войти не только по мысли, но и по пріемамъ 
аргументаціи, въ составъ тѣхъ превосходныхъ статей о религіозной 
свободѣ, которыя украшаютъ собраніе сочтеній И. С. Аксакова 118 . 

Неуклото обличая грѣхи и болѣзт русской жизни, прямо и 


112 „М. Н. Катковъ и проч.“, стр. 80, 81. 

ш Всѣ онѣ вошли въ IV томъ этого собранія; при появленіи 
этого тома въ печати едва ли не одинъ лишь „Вѣстникъ Европы" 
обратилъ на нихъ вниманіе своихъ читателей. Наиболѣе замѣчатель¬ 
ныя мѣста изъ статей Аксакова собраны мною и переведены на фран¬ 
цузскій языкъ въ книгѣ: „Ъа Киззіе еі ГЕ§1ізе Ііпіѵегзеііе", Рагіз, 
АІЪегі Ваѵіпе. 1889. 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ II. 


215 


громко требуя для нея исправленія и исцѣленія, дѣятельно поддер¬ 
живая всѣ начинанія правительства, направленныя къ этой цѣли, 
славянофилы заодно съ западниками сослужили добрую службу Рос¬ 
сіи и доказали на дѣлѣ свой истинный патріотизмъ. Вѣроятно за 
эту заслугу имъ дано было не дожить до того времени, когда стало 
ясно, что плевелы, посѣянныя ими жр вмѣстѣ съ добрымъ зерномъ, 
гораздо сильнѣе этого послѣдняго на русской почвѣ и грозятъ совсѣмъ 
заполонить все поле нашего общественнаго сознанія и жизни. 

Вмѣсто объективно-достовѣрныхъ общечеловѣческихъ началъ 
правды славянофилы въ основаніе- своей доктрины поставили пред¬ 
полагаемый идеалъ русскаго народа, т. е. на самомъ дѣлѣ лишь иде¬ 
ализацію того фактическаго, исторически сложившагося строя рус¬ 
ской жизни, котораго видимыя проявленія въ современной имъ дѣй¬ 
ствительности подвергались съ ихъ стороны такой жестокой критикѣ. 
Вопреки исторіи и здравому смыслу приписывая все зло русской 
дѣйствительности реформамъ Петра Великаго, они въ качествѣ обще¬ 
ственнаго идеала противопоставляли этой дѣйствительности какую-то 
омѣсь изъ до-Петровской археологіи, изъ требованій христіанской 
морали и изъ тѣхъ соціально-политическихъ стремленій, которыя 
они безсознательно себѣ усвоили вслѣдствіе своего европейскаго обраг 
зованія и своего близкаго общенія съ западническими кружками со¬ 
роковыхъ годовъ 114 . Но всѣ эти искусственныя прикрасы и услож¬ 
ненія, болѣе рекомендующія нравственное чувство и образованность 
«московскихъ пророковъ», нежели ихъ логику, должны были спасть 
какъ шелуха и обнаружитъ настоящее зерно доктрины, именно пре¬ 
клоненіе предъ татарско-византійскою сущностью мнимаго русскаго 
идеала. Дѣйствительный идеалъ русскаго народа навѣрное не такъ 
простъ, какъ думали славянофилы, но о немъ пока возможны только 
гаданія. А на почвѣ той исторической дѣйствительности, которую 
идеализировало славянофильство, дѣло представляйся въ такомъ 
видѣ. Русскій народъ создалъ государство могучее, полноправное, все¬ 
властное; чрезъ него только Россія сохранила свою самостоятельность, 
заняла важное мѣсто въ мірѣ, заявила о своемъ историческомъ зна¬ 
ченіи. Это государство живо и крѣпко всѣми силами сто-милліон- 
ной наророй массы, видящей въ немъ свое настоящее воплощеніе. 
И вотъ противъ этой огромной реальной мощи, вполнѣ и безусловно 


114 См. приложеніе къ этой статьѣ. 



216 


В. С. Соловьевъ. 


признавая ея права., узаконяя ихъ навѣки, выступаетъ кружокъ ли¬ 
тераторовъ съ нѣкіемъ идеальнымъ противовѣсомъ въ видѣ заявле¬ 
нія о свободѣ духа и прошенія о свободѣ мнѣнія, которой будто бы 
желаетъ русскій народъ (и даже желалъ во времена Рюрика), но ко¬ 
торая на самомъ дѣлѣ есть лишь ріиш безЫегіиш этихъ самыхъ ли¬ 
тераторовъ, стѣсненныхъ въ своей журнальной дѣятельности. Бы¬ 
вали, правда, примѣры, что нѣсколько безоружныхъ идеалистовъ вы¬ 
ступали противъ цѣлаго свѣта и поворачивали всемірную исторію; 
но за ними навѣрное было что-нибудь танце, чего не оказалось у 
славянофиловъ. Прежде всего тѣ древніе идеалисты были въ самомъ 
дѣлѣ не отъ міра, тогда какъ наши московскіе отъ міра и при томъ 
отъ міра довольно маленькаго; да и идеалистами-то они были только 
по недоразумѣнію. Разъяснить это недоразумѣніе, утвердить славяно¬ 
фильскую доктрину на ея настоящей реальной почвѣ и въ ея пря¬ 
мыхъ логическихъ послѣдствіяхъ — вотъ дѣло, которое съ блестя¬ 
щимъ успѣхомъ выполнилъ покойный Катковъ. Въ этомъ его дѣй¬ 
ствительная заслуга, дающая ему видное мѣсто въ исторіи русскаго 
сознанія. Въ Катковѣ старое славянофильство нашло свою Немезиду, 
съ этой точки зрѣнія московскій публицистъ требуетъ отъ насъ осо¬ 
беннаго вниманія. 


IX. 

Около половины историческаго человѣчества издавна живетъ вѣ¬ 
рою въ Бога, какъ въ абсолютную силу, предъ которою уничто¬ 
жается человѣкъ. Эта вѣра нашла себѣ полное выраженіе въ му¬ 
сульманской религіи, которая сама себя называетъ исламомъ, что 
значитъ: покорность или резтнація передъ высшей силой. У насъ 
въ Россіи, сррда псевдо-христіанскаго общества явился такой «ис¬ 
ламъ», но только не по отношенію къ Богу, а по отношенію къ го¬ 
сударству. Пророкомъ этой новой или, лучше сказать, возобновлен¬ 
ной религіи былъ Катковъ въ послѣднее двадцатипятилѣтіе своей дѣ¬ 
ятельности. Съ подлинно-мусульманскимъ фанатизмомъ Катковъ увѣ- 
і ровалъ въ русское государство, какъ въ абсолютное воплощеніе нашей 
народной силы. Какъ для правовѣрнаго послѣдователя корана всякое 
разсужденіе о сущности и атрибутахъ божества кажется праздносло¬ 
віемъ или же преступною хулою, такъ Катковъ во всякомъ идеаль¬ 
номъ запросѣ, обращенномъ къ его кумиру, усматривалъ или без¬ 
смысленныя фразы, или замаскированную измѣну. Невидимая народ- 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ II. 217 

ная сила воплотилась въ видимой силѣ государства. Этой силѣ вовсе 
не нужно выражать какую-нибудь идею, соотвѣтствовать какому-ни¬ 
будь идеалу, она не нуждается ни въ какомъ оправданіи, она есть 
фактъ, она просто — есть, и этого довольно. Отъ человѣка требуется 
признать ее безусловно и безповоротно, покориться и отдаться ей 
всецѣло, совершить однимъ словомъ актъ «ислама». Вспоминая въ 
1869 г. о томъ, какъ онъ самъ нѣсколько дѣтъ передъ тѣмъ впер¬ 
вые совершилъ этотъ актъ ислама, Катковъ писалъ: «Пока народъ 
жиреть, онъ есть сила, проходящая чрезъ милліоны людей, невѣ¬ 
домо для нихъ самихъ... что эта за сила, объ этомъ можемъ 
мы толковать на досугѣ, но эта сила есть. Въ обыкновенную 
пору она бываетъ неслышна и незамѣтна; но бываютъ минуты, тогда 
она пробуждается и встаетъ самолично въ милліонахъ людей. Какъ 
буря, ничіьмъ неудержимая, она погонитъ столбомъ эти миріады пы¬ 
линокъ, не спрашивая, что каждая изъ нихъ думаетъ или хочетъ. 
Все закружится въ ураганѣ, когда поднима(ется эта сила, столь же 
слѣпая, столъ же неумолимая, какъ и всякая сила природы. Мелкое 
и великое, умное и глупое, ученое и невѣжественное — все равно 
охватитъ одна могучая сила. Водей иди неволей всѣ покорятся ей, 
но однихъ она сотретъ, другихъ возвыситъ ... Благо тому, чья мысль 
и чувство совпадутъ въ одинъ токъ съ народнымъ влеченіемъ, въ 
комъ нарорая сила найдетъ свой разумъ и свою волю, кто послу¬ 
житъ ей живымъ и сознательнымъ органомъ — благо тому! Но та 
же сила повлечетъ безсознательно и тѣхъ, кто и не хотѣлъ бы, по¬ 
влечетъ це справляясь о нашихъ мнѣніяхъ» 11В . 

Этотъ языческій культъ народа не отъ Каткова ведетъ свое на¬ 
чало; но Катковъ первый очистилъ его отъ постороннихъ примѣсей. 
Славянофилы, обоготворяя русскій народъ, приписывали ему всевоз¬ 
можныя идеальныя качества, — Константинъ Аксаковъ, напримѣръ, 
объявлялъ, что этотъ народъ, какъ онъ есть, це только лучше 
всѣхъ другихъ народовъ, но даже есть единственный хорошій, един¬ 
ственный христіанскій народъ. Эта намѣренная и искусственная иде¬ 
ализація своего народа очевидно уже предполагала религіозно^ отно¬ 
шеніе къ нему. На самомъ дѣлѣ славянофилы поклонялись русскому 
народу не потому, чтобъ онъ дѣйствительно былъ воплощеніемъ 
христіанскаго идеала, а напротивъ, они старались представить его 


115 „М. Н. Катковъ и проч.“, стр. 8, 9. 



218 


В. ‘С. Соловьевъ. 


оебѣ п другимъ въ такомъ идеальномъ свѣтѣ потому, что уже по¬ 
клонялись ему, каковъ бы онъ ни оказался: онъ былъ для нихъ не 
по хорошу милъ, а по милу хорошъ. Въ такомъ естественномъ от¬ 
ношеніи къ народу не было бы ничего предосудительнаго со сто¬ 
роны людей простыхъ, живущихъ орою непосредственною жизнью; 
но какъ исповѣданье мыслящихъ умовъ, представителей обществен¬ 
наго сознанія, оно заключало въ себѣ явную фальшь. Этой фальши 
уже нѣтъ въ воззрѣніи Каткова. Онъ имѣлъ мужество освободить 
религію народности отъ всякихъ идеальныхъ прикрасъ и объявить 
русскій народъ предметомъ вѣры и поклоненія не во имя его пробле¬ 
матическихъ добродѣтелей, а во имя его дѣйствительной силы 11в . 
Но эта сила проявляется, по выраженію Каткова, «самолично», лишь 
въ исключительныя минуты; постояннаго же своего выразителя и 
представителя она имѣетъ въ государствѣ, въ признанной и уполно¬ 
моченной ею правительственной власти. Въ религіи націонализма 
правительство есть живое личное слово обожествленнаго народа, и 
если славянофилы требовали свободы для какого-то другого слова, 
то это было только ихъ личное требованіе. Ни изъ чего не видно, 
чтобы современный русскій народъ жрлалъ дополнять дѣйствіе при¬ 
званной имъ неограниченной государственной власти посредствомъ 
свободы мнѣнія, въ видѣ ли совѣщательнаго собранія или же сво- 
борой печати. Оро изъ рухъ: или правительство, по тайному 
усмотрѣнію Промысла, всегда неуклонно исполняетъ свое назначеніе, 
и въ такомъ случаѣ нѣтъ никакой надобности въ заявл;еніяхъ сво- 
бораго мнѣнія земли по государственнымъ вопросамъ, — такія мнѣ¬ 
нія только мѣшали бы правительству и вмѣстѣ съ тѣмъ отвлекали бы 
народъ отъ его настоящаго занятія, которое состоитъ въ томъ, чтобы 
предаваться «жизни духа и духу жизни»; или же государственная 
власть, — какъ это и случилось (по мнѣнію славянофиловъ, впрочемъ 
совершенно ложному) при Петрѣ Великомъ, — можетъ уклоняться съ 


116 Относительно Каткова я долженъ сдѣлать ту же оговорку, что 
и относительно славянофиловъ. Я знаю, что онъ въ частной жизни 
искренно держался христіанскаго благочестія. Но до этой личной ре¬ 
лигіи намъ такъ же мало дѣла, какъ и до того, что онъ былъ добрымъ 
начальникомъ для своихъ друзей. То, что онъ проводилъ въ своей 
публичной дѣятельности, не имѣло ничего общаго съ христіанскою 
религіей, а было лишь явнымъ національно - государственнымъ 
исламомъ . 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ II. 


219 


истиннаго пути и дѣйствовать во вредъ народу, и въ такомъ случаѣ 
орого свободнаго мнѣнія, чтобы помочь бѣдѣ, — слишкомъ мало. 
Словомъ, идеальныя дополненія, которыми предшественники Каткова 
хотѣли снабдить всевластное государство, были или излишни, или 
недостаточны. Но признать послѣднее значило бы измѣнить истинно- 
русскому пути. Катковъ остался ему вѣренъ и объявилъ, что вѣрно¬ 
подданническая присяга есть единственная гарантія общественныхъ 
правъ, а вниманіе высшихъ государственныхъ сферъ къ голосу пра¬ 
вовѣрныхъ публицистовъ есть настоящая свобода печати. Когда одпо 
время это вниманіе, повидимому, ослабѣло, Катковъ хотѣлъ отка¬ 
заться отъ публичной дѣятельности, ибо, — объявилъ онъ, — «все 
остальное — миражъ на болотѣ» 11Т . 

Обожествленіе народа и государства, какъ фактической силы, 
народъ есть самый лучшій, разумѣли подъ этимъ, что онъ полнѣе и 
началъ правды и добра. Самъ Катковъ хотя иногда близко поро¬ 
дилъ къ этому заключенію, однако не вывелъ его прямо и рѣшительно. 
Онъ былъ для этого слишкомъ образованнымъ человѣкомъ, слишкомъ 
европейцемъ. Самое его преклоненіе передъ стихійною силою народа 
имѣло отчасти, какъ мы далѣе увидимъ, философскую пордадку, 
будучи связано съ идеями Шеллинговой «позитивной философіи». 
Быть можетъ, помѣшало и личное религіозное чувство. Но исторія 
сознанія имѣетъ свои законы, въ силу которыхъ всякое идейное со¬ 
держаніе, истинное или ложное, исчерпывается до конца, чтобы въ 
послѣднихъ своихъ заключеніяхъ найти свое торжество или свое 
обличеніе. Крайнія послѣдствія изъ воззрѣнія Каткова выведены 
нынѣ его единомышленниками. Въ нихъ онъ нашелъ свою Немезиду, 
какъ самъ онъ былъ — Немезидою славянофильства. 

X. 

Родоначальники нашего націонализма, объявляя, что русскій 
народъ есть самый лучшій, и разумѣли подъ этимъ, что онъ полнѣе и 
глубже другихъ воспринялъ и усвоилъ вселенскія, общечеловѣческія 
начала истины и добра. Если такъ, то для русскаго народа и для 
славянофиловъ, какъ носителей его самосознанія, являлась прямая 
обязанность дѣйствовать въ смыслѣ полнѣйшей и глубочайшей 


117 „М. Н. Катковъ и прочД стр. 347. 



220 


В. С. Соловьевъ. 


солидарности со всѣмъ прочимъ человѣчествомъ во имя общихъ 
принциповъ и интересовъ. Но хотя славянофилы и утверждали на 
словахъ, что русскія начала суть вмѣстѣ съ тѣмъ и вселенскія, — на 
самомъ дѣлѣ они дорожили этими началами только какъ русскими. 
Господствующій тонъ всѣхъ славянофильскихъ взглядовъ состоялъ 
все-таки въ безусловномъ противоположеніи русскаго не русскому, 
своего — чужому. «Московскіе пророки» никогда не отступали отъ 
этой первой лжи, которая у лучшихъ изъ нихъ была лишь при¬ 
крыта, но не упразднена усвоенными извнѣ стремленіями къ обще¬ 
человѣческой истинѣ и справедливости 118 . 

Но краски чуждыя съ годами 

Спадаютъ ветхой чешуей... 

Прикрасы «вселенской правды» отпали, и осталось лишь утвер¬ 
жденіе національной силы и исключительнаго національнаго интереса. 
Какъ настоящій фонъ славянофильства выступилъ катковскій исламъ, 
предоставлявшій всякому на досугѣ разсуждать о качествахъ народ¬ 
ной силы, но требовавшій прежде всего слѣпого и безусловнаго пре¬ 
клоненія передъ этою силой, потому что она сила. Но и тутъ еще 
есть двойственность, требующая разрѣшенія. Пренебрежительная 
почтительность, съ которою Катковъ относился къ общечеловѣческимъ 
идеямъ и интересамъ, какъ къ предмету досужихъ размышленій, безъ 
всякаго вліянія на дѣйствительность, могла быть для общественнаго 
сознанія лишь переходнымъ моментомъ. Нельзя допускать интересъ 
ко вселенской правдѣ и вмѣстѣ съ тѣмъ отодвигать его на задній 
планъ, систематически принижать его цередъ слѣпою, стихійною си¬ 
лой. Или вселенская правда выше и важнѣе всего, или ея вовсе не 
существуетъ. Къ этому послѣднему рѣшенію рлеммы сознаніе рус¬ 
скаго общества пришло въ наши ри. Принципіальное отверженіе 
истины какъ таковой во имя національныхъ вкусовъ, отверженіе спра¬ 
ведливости такъ таковой во имя національнаго своекорыстія — это 
отреченіе отъ истиннаго Бога, отъ разума и отъ совѣсти человѣческой 
сдѣлалось теперь господствующимъ догматомъ нашего общественнаго 
мнѣнія. Человѣчество ,есть пустое слово; поэтому никакихъ объектив¬ 
ныхъ, общеобязательныхъ или всечеловѣческихъ нормъ и идеаловъ 

118 Въ приложеніи къ этой статьѣ читатель найдетъ подлинныя 
заявленія славянофильскихъ писателей въ смыслѣ христіанской и 
общечеловѣческой истины. 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ II. 


221 


нѣтъ и быть не можетъ; понятіе объ истинѣ сводится къ понятію о 
томъ или другомъ нароромъ складѣ ума, а понятіе о высшемъ блаіѣ 
совпадаетъ съ понятіемъ національнаго интереса. Вотъ то новое слово, 
которое предвѣщали и подготовили намъ славянофилы; сознательно 
и самодовольно провозглашаемое извѣстными и неизвѣстными писа¬ 
телями, оно воспринимается читающею толпою, какъ непреложная 
основа всѣхъ сужденій, и разомъ освобождаетъ общественное созна¬ 
ніе отъ стѣснительныхъ требованій логики и совѣсти: вѣдь общечело¬ 
вѣческихъ критеріевъ истины и добра не существуетъ, а мнѣнія чу¬ 
жихъ, европейцевъ для насъ не обязательны. 

Изъ множества выраженій умственнаго и нравственнаго одичанія 
въ современной русской печати я изберу оро — не потому, чтобы 
оно было лучше или хуже другихъ, а потому, что оно имѣетъ болѣе 
серьезную видимость и принадлежитъ, если не ошибаюсь, профес¬ 
сору одного изъ нашихъ университетовъ. 

Вотъ какъ разсуждаетъ этотъ представитель нынѣшней русской 
науки. «Можетъ ли насъ радовать похвала иностранца? Говоря по 
справедливости — нѣтъ, потому что эта похвала свидѣтельствуетъ 
только о сходствѣ данной стороны нашей жизни съ соотвѣтственною 
стороною чужой жизни. Можетъ ли насъ огорчать порицаніе ино¬ 
странца? Также нѣтъ, потому что оно есть лишь констатированіе 
несходства, и чѣмъ энергичнѣе иностранецъ бранитъ и негодуетъ, 
тѣмъ онъ сильнѣе подчеркиваетъ это несходство, и ничего больше. 
Конечно, когда чужеземный докторъ «бранитъ» наше здоровье, 
«порицаетъ» ритмъ нашего сердца или звукъ нашего дыханія, тогда 
мы имѣемъ основаніе тревожиться и огорчаться. Существенное раз¬ 
личіе между врачами заключается въ томъ, что одни изъ нихъ мо¬ 
гутъ быть хорошими, другіе плохими, а не въ томъ, что одни изъ 
нихъ нѣмцы, а другіе французы или русскіе. Врачъ, къ какой бы 
онъ странѣ или народности ни принадлежалъ, имѣетъ общее и твер¬ 
дое мѣрило для своихъ осужденій, а именно, представленіе о «нор¬ 
мальномъ человѣкѣ», — представленіе, добытое точнымъ изученіемъ 
человѣческаго организма во все теченіе его существованія, отъ за¬ 
чаточнаго фазиса до момента смерти, и всѣхъ анатомическихъ, фи¬ 
зіологическихъ и патологическихъ сторонъ его природы. Совсѣмъ не 
то представляетъ собою этическая сторона нашей жизни. Здѣсь 
нельзя установить неизмѣнный и объективный образъ «нормальнаго 
человѣка», наука безсильна въ данномъ случаѣ, потому что передъ 



222 


В. С. Соловьевъ. 


нею нѣтъ опредѣленнаго, законченнаго объекта, къ которому бы она 
могла приступить съ своими операціями констатированія (віс). Эти¬ 
ческое добро и совершенство составляетъ цѣль человѣчества, но 
люди еще не достигли и не осуществили эту цѣль. Человѣчество 
еще въ походѣ; оно любитъ добро и желаетъ его, но еще не знаетъ 
ею, потому что знать, въ строго-научномъ смыслѣ этого слова, 
можно только то, что было и что есть. За отсутствіемъ объ¬ 
ективною и научно-утвержденнаго образа должнаго или идеальнаго, 
людямъ остается самимъ формулировать или создавать ею. И раз¬ 
личныя части человѣчества, на которыя оно распалось подъ влія¬ 
ніемъ естественныхъ причинъ, создаютъ, какъ могутъ, свои путевод¬ 
ные идеалы; они стремятся къ нимъ не потому, что будто бы знаютъ 
ихъ объективную истинность, а потому, что любятъ ихъ всѣмъ су¬ 
ществомъ» 11в . 

До сихъ поръ мы думали, что существенное различіе не только 
между врачами, но и между людьми вообще, состоитъ въ томъ, что 
одни изъ нихъ хороши, а другіе плохи, одни честны, а другіе без¬ 
совѣстны, одни умны, а другіе глупы, — никакъ не въ томъ, что 
одни изъ нихъ нѣмцы, а друф французы или русскіе. Умнаго и 
добросовѣстнаго иностранца мы всегда предпочитали глупому и не¬ 
честному русскому; похвала перваго насъ радовала, а порицаніемъ 
послѣдняго мы нисколько не огорчались. Мы знали также, что въ 
духовномъ существѣ человѣка есть особый органъ, называемый со¬ 
вѣстью, совершенно независимый отъ національныхъ различій и об¬ 
ладающій своими «операціями констатированія», гораздо болѣе до¬ 
стовѣрными и твердыми, нежели всѣ пріемы и орудія врачебнаго 
искусства. Мы знали, конечно, что совѣсть у иныхъ людей при¬ 
туплена, а у другихъ и вовсе заглохла. Но. существованіемъ без 
совѣстныхъ людей нисколько, на нашъ взглядъ, не подрывалось 
объективное значеніе этики, какъ существованіе слѣпыхъ и глу¬ 
хихъ нимало не препятствуетъ строго-научному характеру оптики и 
акустики. Мы вѣрили, что «-солнце правды» такъ же освѣщаетъ всѣ 
народы безъ различія, какъ и солнце физическое. Но теперь, оказы¬ 
вается, оп а сЬап?6 іоиі сеіа. Объективное различіе между дурнымъ і 
и хорошимъ допускается отнынѣ только для м,едицины и естествовѣ¬ 
дѣнія, а въ области нравственности, права и политики признается 

119 „Русскій Вѣстникъ", январь 1889, стр. 88 и 99 (статья г. Яроша 
„Иностранные и русскіе критики Россіи"). 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ II. 


223 


только различіе между своимъ и чужимъ: «русскому человѣку про¬ 
тивно», «намъ не по душѣ», «русскій человѣкъ былъ бы недово¬ 
ленъ», «намъ не нужны», «мы любимъ» 120 — вотъ единственный 
аргументъ для рѣшетя всѣхъ вопросовъ духа и жизни. О вкусахъ, 
конечно, никто це споритъ. Спрашивается только: по какому праву 
говорятъ отъ имени русскаго народа эта господа, изъ которыхъ мно¬ 
гіе не принадлежатъ къ нему даже по крови, а иные прямо должны 
быть отнесены къ категоріи «иностранцевъ, поведеніе которыхъ не¬ 
извѣстно»? Но во всякомъ случаѣ, такъ какъ теперь подобные взгляды 
подучаютъ значеніе моральной эпидеміи, то любопытно узнать, какіе 
же именно вкусы приписываются русскому народу этими сомнитель¬ 
ными свидѣтелями, кого именно они считаютъ наилучшимъ предста¬ 
вителемъ русскаго народнаго духа. Полнаго единомыслія на этотъ 
счетъ мы, конечно, не найдемъ: а отсутствіемъ точныхъ «операцій 
констатированія», при опредѣленіи національнаго вкуса обнаружи¬ 
ваются личные вкусы и пристрастія; несомнѣнно однако, что значи¬ 
тельное большинство Голосовъ подается нашими патріотами не за 
св. Сергія или св. Алексія, не за Владиміра Мономаха или Петра Вели¬ 
каго и даже не за Каткова, а за Ивана Грознаго. Вотъ ихъ настоя¬ 
щій, излюбленный герой! Вотъ кто является для моралистовъ «Рус¬ 
скаго Вѣстника» «рельефнымъ выразителемъ свойствъ, во-первыхъ, 
русскаго человѣка, во-вторыхъ, православнаго и, въ-третьихъ, рус¬ 
скаго царя» 121 . Правда, г. Яропгь останавливается только на столк¬ 
новеніи Ивана ГѴ съ Поссевиномъ 122 . Онъ умалчиваетъ о томъ, на¬ 
сколько его герой выражалъ свойства русскаго человѣка, кода под¬ 
гребалъ уголья подъ сжигаемыхъ на медленномъ огнѣ бояръ, на¬ 
сколько типичныя свойства русскаго царя проявлялись въ избіеніи 
безвинныхъ (по его собственному признанію) новгородцевъ «ты- 
с яттти якоже четыре, ихъ же имена ты, Господи, вѣси»; насколько, 

120 Тамъ же, стр. 105 и 106. 

121 Тамъ же, стр. 115. 

122 Приведемъ вполнѣ главное относящееся сюда мѣсто въ этой 
„превосходной" (по отзыву редакціи „Русскаго Вѣстника") статьѣ: 
„Въ послѣдовавшихъ отношеніяхъ между папскимъ посломъ и Іоан¬ 
номъ мы имѣемъ ранній примѣръ встрѣчи лицомъ къ лицу Европы 
и Россіи. Эта встрѣча заключаетъ въ себѣ много поучительнаго и 
знаменательнаго. Вмѣсто рыхлаго, инертнаго матеріала, удобнаго для 
лѣпки по всякой модели, Европа увидѣла передъ собою національ¬ 
ную личность, съ опредѣленно сложившимися чертами духовнаго об- 



224 


В. С. Соловьевъ. 


наконецъ, «духъ истиннаго православія выразился въ Іоаннѣ» 123 
по дѣлу замученнаго имъ митрополита Филиппа. Впрочемъ эти не¬ 
домолвки у автора «превосходной статьи» восполняются различными 
его единомышленниками, которые, не ограничиваясь какимъ-нибудь 
отдѣльнымъ случаемъ, прославляютъ, и въ прозѣ, и въ стихахъ, Ивана 
Грознаго какъ цѣльную личность во всей совокупности его дѣяній. 
Этотъ культъ, воздаваемый олицетворенной кровожароети, конечно, 
возмутителенъ; но нельзя его считать случайнымъ; онъ логически 
связанъ съ основнымъ догматомъ Катковскаго ислама. Если тре¬ 
буютъ поклоненія для народа какъ стихійной силы, — силы, по сло¬ 
вамъ самого Каткова, смьпой и неумолимой, — то, конечно, ни про¬ 
свѣтитель древней Руси, ни преобразователъ новой Россіи не го¬ 
дятся для олицетворенія такой силы. Самаго настоящаго ея выра¬ 
зителя, безъ сомнѣнія, нужно признать въ свирѣпомъ царѣ москов¬ 
скомъ. 


XI. 

Итакъ, возведенное въ принципъ отрицаніе всѣхъ объективныхъ 
понятій о добрѣ и истинѣ — съ апоѳеозомъ Ивана Грознаго въ видѣ 
живописной иллюстраціи къ этому принципу — вотъ послѣднее слово 
нашего націонализма. Здѣсь выражается его настоящая обнаженная 
сущность, которую славянофилы прикрывали мистическими и либе¬ 
рально-демократическими украшеніями, а Катковъ пытался совмѣ¬ 
стить съ уваженіемъ къ европейскому просвѣщенію. Къ сожалѣнію, 
евангельское слово остается непреложнымъ: нельзя служить двумъ 


лика. Фигура Грознаго въ этотъ моментъ его сношеній съ Поссеви- 
номъ навсегда останется въ памяти нашей исторіи: Іоаннъ явился 
здѣсь рельефнымъ выразителемъ свойствъ, во-первыхъ, русскаго чело¬ 
вѣка, во-вторыхъ, православнаго и, въ-третьихъ, русскаго царя. Съ 
истинно-русскою смышленностыо Іоаннъ, не разрушая сразу надеждъ 
Поссевина, оставляя ему иллюзіи, заставилъ его устроить примиреніе 
съ Стефаномъ Баторіемъ: руками одного врага Россіи такимъ обра¬ 
зомъ было вынуто оружіе изъ рукъ другого. Далѣе нельзя не видѣть 
въ царѣ чисто національной черты и въ томъ, что онъ настойчиво 
уклонялся отъ разговоровъ съ іезуитомъ о догматахъ вѣры; русскій 
человѣкъ вообще не склоненъ обращать дѣла религіи въ предметы 
„трезвыхъ разсужденій" или „критическихъ диспутовъ" (Тамъ же, 
стр. 114 и 115). 

123 Тамъ же, стр. 116. 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ И. 


225 


господамъ. Культъ слѣпой и неумолимой силы есть самъ по себѣ 
отрицаніе всякой идеи, всякаго просвѣтительнаго начала. И могъ ли 
фанатическій проповѣдникъ «сильной власти» возразить что-нибудь 
тѣмъ, кто превозноситъ самого типичнаго представителя такой вла¬ 
сти? Вѣдь о томъ, что сильная власть должна быть вмѣстѣ съ тѣмъ 
разумною и справедливою, мы что-то мало читали у Каткова, а не 
былъ же онъ настолько наивенъ, чтобы считать справедливость и ра¬ 
зумность за непремѣнныя принадлежности силы какъ таковой. 

Если бы даже между нынѣшнимъ псевдо-патріотическимъ обску¬ 
рантизмомъ и старимъ славянофильствомъ и не было промежуточнаго 
звена въ лицѣ знаменитаго московскаго публициста, все-таки вну¬ 
тренняя логич;еская связь между этими двумя крайними терминами 
нашего національнаго самоутвержденія оставалась бы несомнѣнною. 
Вмѣсто того, чтобы настаивать на русскомъ пути и русскихъ нача¬ 
лахъ, какъ будто русское и хорошее значили одно и то же, — слѣдо¬ 
вало точнѣе и послѣдовательнѣе отдѣлить въ русской дѣйствитель¬ 
ности и русской исторіи бѣлое отъ чернаго, нисколько не смущаясь 
тѣмъ, что бѣлый цвѣтъ одинаково бѣлъ для всѣхъ народовъ земли. 
Въ отвлеченности славянофилы, конечно, не смѣшивали различіе ме¬ 
жду свѣтомъ и тьмой съ различіемъ между своимъ и чужимъ; они вѣ¬ 
рили въ объективныя начала истины и добра, выставляли извѣстные 
вселенскіе идеалы 124 . Противъ этихъ идеаловъ, вообще говоря, не¬ 
льзя было ничего сказать. Что можно возразить противъ церкви, 
основанной на сочетаніи единства и свободы; противъ государствен¬ 
наго строя, утверждающагося на совершенномъ единодушіи и согласіи 
правительства и земли; что сказать, наконецъ, противъ народной 
жизни, основной принципъ которой есть братская любовь? Заявле¬ 
ніе такихъ идеаловъ вызываетъ не возраженія, а лишь дополнительное 
указаніе на тотъ весьма печальный, но совершенно несомнѣнный 
фактъ, что всѣхъ этихъ прекрасныхъ вещей нужно еще достигнуть, 
такъ какъ въ наличной дѣйствительности онѣ не обрѣтаются. От¬ 
сюда прямая обязанность для мыслителя, вдохновленнаго такими 
идеалами, опредѣлить условіе и пути, необходимые для исправленія 
дѣйствительности, для возможно полнаго приближенія ея къ заявлен¬ 
нымъ идеальнымъ требованіямъ. Вмѣсто того, славянофилы стали 
увѣрять себя и другихъ, что ихъ идеалы уже осуществлены рус- 


124 См. Приложеніе къ этой статьѣ. 


В. С. Соловьевъ. V. 


15 



226 


В. С. Соловьевъ. 


скимъ народомъ въ его проведшей исторіи; они потребовали отъ об¬ 
щества только одного: обратиться къ старинѣ, вернуться домой. И 
въ чемъ же могутъ они упрекнуть тѣхъ людей, которые послушались 
ихъ зова, обратились къ старинѣ, вернулись домой, но въ этой до¬ 
машней старинѣ не нашли ни свободы, ни братскаго единодушія, а 
увидѣли тамъ фигуру Ивана Грознаго, передъ которою и преклони¬ 
лись и вѣрою и любовью. 

Перенося свой вселенскій идеалъ въ наше историческое прошлое, 
славянофилы превратили этотъ неопредѣленный идеалъ въ идеалъ 
фальшивый, въ безобразную смѣсь фантастическихъ совершенствъ 
съ дурною реальностью. Но въ Россіи все-таки есть историческая 
наука, и славянофиламъ не удалось обѣлить дурныя стороны нашей 
старины и скрыть ихъ прямую связь съ худшими явленіями совре¬ 
менной дѣйствительности. Въ виду этого ихъ послѣдователямъ оста¬ 
валось одно изъ двухъ: или осудить наши историческіе грѣхи во 
имя вселенскаго идеала и такимъ образомъ рѣшительно отречься отъ 
націонализма 125 , или же, напротивъ, во имя націонализма оконча¬ 
тельно отказаться отъ всякаго общечеловѣческаго идеала, и объя¬ 
витъ, что своя чернота хороша и такъ, потому что она своя. 

Законные наслѣдники славянофильства уже не находятъ нуж¬ 
нымъ подставлять небывалыя совершенства подъ дѣйствительные не¬ 
достатки: въ самыхъ этихъ недостаткахъ они видятъ настоящее пре¬ 
имущество Россіи передъ прочимъ человѣчествомъ. Главный недо¬ 
статокъ нашей духовной жизни — это неосмысленность нашей вѣры, 
пристрастіе къ традиціонной буквѣ и равнодушіе къ религіозной 
мысли, склонность принимать благочестіе за всю религію, а само бла¬ 
гочестіе отождествлять съ обрядомъ. Этотъ несомнѣнный недоста¬ 
токъ, и теперь бросающійся у насъ въ глаза, сообщилъ весьма печаль¬ 
ный характеръ и единственному значительному религіозному движе¬ 
нію въ русской исторіи — расколу старообрядчества. Ж вотъ оказы¬ 
вается, что это ненормальное пристрастіе къ традиціонной обряд- 


5 Такъ именно и поступилъ наиболѣе заслуженный изъ эпи¬ 
гоновъ славянофильства, В. И. «Таманскій. Въ нѣсколькихъ статьяхъ, 
напечатанныхъ въ „Извѣстіяхъ Петербургскаго Славянскаго Обще¬ 
ства", почтенный профессоръ изложилъ свою ргоГеззіоп бе іоі, гдѣ 
только двѣ-три общія фразы носятъ слѣды славянофильскихъ воз¬ 
зрѣній, а все существенное содержаніе мыслей обозначаетъ рѣши¬ 
тельный поворотъ къ „лучшему сознанію". 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ II. 


227 


ноли въ ущербъ другимъ, умственнымъ и нравственнымъ элемен¬ 
тамъ религіи. — что эта болѣзнь русскаго духа есть настоящее здо¬ 
ровье и великое преимущество нашего благочестія передъ религіоз¬ 
ностью западныхъ народовъ. Тѣ если вѣрятъ, то и мыслятъ о пред¬ 
метахъ своей вѣры, и стараются познать ихъ какъ можно лучше; — 
мы вѣримъ безъ всякихъ разсужденій, предметовъ вѣры мы не счи¬ 
таемъ предметами мышленія и познанія, т. е., другими словами, мы 
вѣримъ сами не зная во что, — не очевидно ли наше преимущество? 
Иностранцы, разсуждая о религіи, предаются вмѣстѣ съ тѣмъ и рели¬ 
гіозной дѣятельности, организуютъ благотворительныя учрежденія у 
себя дома, просвѣтительныя миссіи среди дикихъ народовъ и т. п.; 
мы вообще воздерживаемся отъ этого суетнаго подвижничества, пре¬ 
даваясь главнымъ образомъ подвигамъ молитвеннымъ, утѣшаясь оби¬ 
ліемъ земныхъ поклоновъ, продолжительностью и благолѣпіемъ цер¬ 
ковныхъ службъ. Не ясно ли наше превосходство: мы служимъ толь¬ 
ко Богу, а служеніе страждущему человѣчеству предоставляемъ лож¬ 
нымъ религіямъ гнилого Запада. 

Такъ же легко совершается превращеніе недостатковъ въ досто¬ 
инства и въ области гражданской жизни. Главная наша немощь 
здѣсь состоитъ въ слабомъ развитіи личности, а чрезъ это и въ сла¬ 
бомъ развитіи общественности; ибо эти два элемента соотносительны 
между собою: при подавленности личнаго начала изъ людей обра¬ 
зуется не общество, а стадо. Тутъ уже нѣтъ рѣчи о законности, о 
правѣ, о человѣческомъ достоинствѣ, о нравственности обществен¬ 
ной — все это замѣняется произволомъ и раболѣпствомъ. И вотъ 
культъ сильной и только сильной власти, доходящій до апоѳеоза Ивана 
Грознаго, возворть въ принципъ коренное бѣдствіе нашей жизни, 
указываетъ въ немъ наше главное превосходство надъ западною ци¬ 
вилизаціей, погибающей будто бы отъ доктринерскихъ идей законно¬ 
сти и права. Эту ненависть къ юридическому элементу въ народной 
жизни наши новѣйшіе патріоты раздѣляютъ со старыми славянофи¬ 
лами, съ тою впрочемъ разницею, что закону и праву противопола¬ 
гается, какъ высшее начало у однихъ — братская любовь, а у дру¬ 
гихъ — кулакъ и палка. При всей неудовлетворительности этого по¬ 
слѣдняго принципа, въ немъ по крайней мѣрѣ нѣтъ никакой фальши, 
тогда какъ братская любовь, выставляемая какъ дѣйствительное 
историческое начало общественной жизни у какого бы то ни было на¬ 
рода. есть просто ложь. 



228 


В. С. Соловьевъ. 


XII. 

Поклоненіе своему народу какъ преимущественному носителю 
вселенской правды; затѣмъ поклоненіе ему какъ стихійной силѣ, не¬ 
зависимо отъ вселенской правды; наконецъ, поклоценіе тѣмъ націо¬ 
нальнымъ односторонностямъ и историческимъ аномаліямъ, которыя 
отдѣляютъ пародъ отъ образованнаго человѣчества, т. е. поклоненіе 
своему народу съ прямымъ отрицаніемъ самой идеи вселенской прав¬ 
ды — вотъ три постепенныя фазы нашего націонализма, послѣдо¬ 
вательно представляемыя славянофилами, Катковымъ и новѣйшими 
обскурантами. Первые въ своемъ ученіи были чистыми фантазерами; 
второй былъ реалистъ съ фантазіей; послѣдніе, наконецъ, — реа¬ 
листы безъ всякой фантазіи, но также и безъ всякаго стыда. Старое 
славянофильство всего легче изобличается само собою, если принять 
безъ спора его общіе принципы, въ виду явнаго и полнаго несоотвѣт¬ 
ствія между вселенскими принципами и тою національною и историче¬ 
скою дѣйствительностью, къ которой они исключительно пріурочи¬ 
ваются по требованію московской доктрины. Увлекаться фантазіями 
могутъ самые умные и починные люди, а ихъ близкіе по личному 
чувству естественно дорожатъ увлеченіями своихъ друзей и настав¬ 
никовъ. Но для того, чтобы цѣлая партія или школа (не говоря уже 
о всемъ обществѣ или о всемъ народѣ) постоянно закрывала глаза 
на дѣйствительность и вопреки самой полной очевидности пррбывала 
въ увѣренности, что грязный кабакъ есть великолѣпный дворецъ, 
нужно, чтобы эта партія или школа состояла либо изъ умалишен¬ 
ныхъ, либо изъ шарлатановъ. Отсюда вполнѣ объясняется внѣш¬ 
няя судьба славянофильства. Первоначальная доктрина (ни одинъ изъ 
ея основателей не дожилъ до старости) уже во второмъ поколѣніи 
стала нерижимымъ имуществомъ семейнаго и дружескаго кружка, 
а до третьяго поколѣнія и вовсе не дотянула. Направленіе же сла¬ 
вянофильское (или точнѣе старо-московское) было унаслѣдовано Кат¬ 
ковымъ, а потомъ новѣй ш ими обскурантами, т. е. людьми совсѣмъ 
другого нравственно-практическаго склада, и вообще связанными съ 
славянофильствомъ лишь внутреннею логикой основныхъ идей, а не 
фактическимъ преемствомъ цѣлаго ученія. 

Въ послѣднихъ фазахъ своего развитія нашъ націонализмъ ста¬ 
новится на твердую почву реальныхъ силъ и фактовъ, и чѣмъ ниже 
падаетъ его идейное содержаніе, тѣмъ болѣе дѣлается онъ, повиди- 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ И. 


229 


молу, недоступнымъ и неуязвимымъ для всякаго раціональнаго возра¬ 
женія. Всякій споръ, всякая умственная тяжба обращается къ еур- 
лищу общихъ идей, къ общеобязательнымъ законамъ разума; само 
разногласіе въ оцѣнкѣ тѣхъ или другихъ явленій человѣческой жизни 
уже предполагаетъ, что мы не довольствуемся простымъ фактомъ су¬ 
ществованія этихъ явленій, а требуемъ, чтобы они были достойны 
существованія, и разумный споръ можетъ идти лишь о томъ, на¬ 
сколько они достойны бытія, въ какой мѣрѣ они соотвѣтствуютъ иде¬ 
альнымъ нормамъ. Но какъ же тогда спорить съ человѣкомъ, кото¬ 
рый прямо объявляетъ, что онъ уважаетъ только фактъ какъ фактъ, 
цѣнитъ лишь силу какъ такую, а о достоинствахъ этой фактической 
силы, объ идейныхъ качествахъ, дающихъ право на существованіе, 
предоставляетъ всякому разсуждать на досугѣ. Впрочемъ и тутъ еще 
есть нѣчто въ родѣ аргумента, допускающаго возраженіе. Понятіе 
силы все-таки преролагаетъ нѣкоторую объективную норму, ибо сила 
какъ такая имѣетъ объективное преимущество передъ безсиліемъ и 
сверхъ того подлежитъ количественной оцѣнкѣ. Заявленіе о фактѣ 
наророй силы можетъ вызвать указаніе на такіе факты, въ которыхъ 
обнаружилась недостаточность этой стихійной силы при отсутствіи 
качествъ другого рода. Такимъ образомъ разеужденіе здѣсь возможно, 
хотя и самое упрощенное. Оно теряетъ и эту послѣднюю почву, когда 
объективныя нормы добра и истины уже не только заслоняются куль¬ 
томъ народной силы, но прямо отрицаются во имя самихъ немощей 
и недостатковъ народной жизни, которые оправдываются и прославля¬ 
ются потому только, что они намъ нравятся, намъ по душѣ. Вы 
скажете, напримѣръ, что одностороннее преобладаніе въ религіи бого¬ 
служебной обрядности и безусловная важность, присвояемая трар- 
ціоннымъ даннымъ какъ таковымъ, есть недостатокъ народнаго духа, 
такъ какъ свидѣтельствуетъ о слабости религіозной мысли, а вамъ 
на это отвѣчаютъ, что именно это-то и хорошо, потому что русскій 
народъ не любитъ разсуждать о предметахъ религіи. Такое воззрѣніе 
оказывается непроницаемымъ даже для истинъ еще болѣе элементар¬ 
ныхъ. Если вы скажете, напримѣръ, что постоянное, безмѣрное и не¬ 
раскаянное злодѣйство можетъ совмѣщаться не съ настоящимъ, а 
только съ фальшивымъ благочестіемъ, такъ какъ понятіе истинной 
религіи непремѣнно требуетъ если ре совершеннаго, то, во всякомъ 
случаѣ, хоть нѣкотораго соотвѣтствія между вѣрою и жизнью, — 
то и на это вамъ отвѣтятъ, что общаго понятія о религіи не суще- 



230 


В. Соловьевъ. 


ствуетъ, а что религіозный вкусъ нашего народа цѣнитъ въ ней 
только мистическую сторону, что «русскій человѣкъ» любитъ смире¬ 
ніе и потому не нуждается въ дѣйствительномъ осуществленіи своей 
вѣры, что морализмъ въ религіи ему не по душѣ — а затѣмъ уже 
не встрѣтится никакихъ препятствій и къ тому, чтобы объявить 
Ивана IV представителемъ истиннаго благочестія въ русскомъ вкусѣ. 

Хотя такимъ образомъ на почвѣ общихъ идей прямой споръ съ 
этими крайними выразителями нащего націонализма совершенно не¬ 
возможенъ. такъ какъ самое вопіющее противорѣчіе ихъ воззрѣній 
человѣческому разуму и совѣсти никакъ не можетъ быть для нихъ 
внутреннимъ противорѣчіемъ, а составляетъ, напротивъ, предметъ 
ихъ гордости — существуетъ однако и противъ этой крайней лжи 
косвенный способъ обличенія, чувствительный и для самихъ ея про¬ 
повѣдниковъ. Болѣе того: поскольку у этихъ послѣднихъ общая 
основа русскаго націонализма является въ окончательно обнаженномъ 
видѣ, коренная несостоятельность этой основы для нихъ еще гораздо 
опаснѣе, чѣмъ для прежнихъ славянофиловъ. 

Выставляя какъ единственный критерій всѣхъ сужденій въ эти¬ 
ческой п соціальной области противоположеніе своего народнаго чу¬ 
жому, наши обскуранты, разумѣется, должны предполагать, что ихъ 
собственное воззрѣніе есть свое для русскаго народа, что, исповѣдуя 
этотъ ретроградный націонализмъ, они являются исключительными 
выразителями русскаго народнаго самосознанія. Итакъ, вопросъ о 
томъ, дѣйствительно ли русскій народъ думаетъ такъ, какъ они, 
имѣетъ для нихъ роковое значеніе. 

Обращаться за рѣшеніемъ этого вопроса непосредственно къ на¬ 
родной массѣ нѣтъ возможности. Можно спросить русскую исторію п 
русскую литературу. Хотя, вопреки славянофильскимъ фантазіямъ, 
мы никогда не найдемъ въ нашемъ прошломъ осуществленія вселен¬ 
скихъ идеаловъ, хотя наша общественная жизнь всегда изобиловала 
грѣхами и болѣзнями, но зато мы имѣемъ не мало историческихъ 
свидѣтельствъ въ пользу того, что самъ русскій народъ, въ лицѣ сво¬ 
ихъ лучшихъ дѣятелей, не мирился окончательно съ этою дурною 
дѣйствительностью, осуждалъ ее во имя общечеловѣческихъ требованій 
разума и совѣсти, признавалъ съ большею или мбнынею ясностью 
идеалъ вселенской правды и старался по мѣрѣ силъ хоть сколько- 
нибудь приблизиться къ его осуществленію. Точно также величай¬ 
шіе представители русской литературы были вполнѣ свободны отъ на- 



Національный вопросъ въ Россіи. Выпускъ II. 


281 


ціональной исключительности; они глубоко проникались чужимъ хоро¬ 
шимъ и безпощадно осуждали свое дурное — всѣ тѣ стороны русской 
жизни, которыя особенно дороги нашимъ обскурантамъ. Но эти по¬ 
слѣдніе могутъ еще, пожалуй, спорить противъ всѣхъ такихъ указа¬ 
ній. Имъ ничего не стоитъ сказать, напримѣръ, что Владиміръ Свя¬ 
той и Владиміръ Мономахъ не дошли до настоящаго русскаго пути, а 
Петръ Великій отъ него произвольно отклонился къ большому ущербу 
для Россіи. У нашихъ великихъ писателей они могутъ ухва¬ 
титься за отдѣльныя случайныя точки соприкосновенія со своими 
взглядами, чтобы насильно перетянуть этихъ писателей на свою сто¬ 
рону. Въ Жуковскомъ они могутъ цѣнить не сладкозвучіе его поэзіи, 
перенесшей «чужихъ боговъ на наши берега», а реакціонный роман¬ 
тизмъ нѣсколькихъ прозаическихъ разсужденій. Относительно Пуш¬ 
кина ничто не мѣшаетъ имъ закрыть глаза и на байронизмъ его мо¬ 
лодости. и на всеобъемлющій универсализмъ послѣдующей эпохи — 
и объявить, что лучшее его произведеніе есть ода «Клеветникамъ Рос¬ 
сіи». Изъ Грибоѣдовской сатиры на Москву они могутъ перетолко¬ 
вывать по-своему нѣсколько фразъ противъ поверхностной подража¬ 
тельности. Всероссійскую сатиру Гоголя, этотъ «страшный судъ» 
предсевастопольской эпохи, можетъ для нихъ заслонить отвлеченная, 
непродуманная проповѣдь его «Переписки». У Гончарова геніальное, 
по своей объективности, обличеніе русской немощи въ Обломовѣ и 
Райскомъ можетъ казаться имъ менѣе важнымъ, нежели нѣсколько 
общихъ полемическихъ мѣстъ о нигилизмѣ. На Тургенева, въ виду его 
крайняго европеизма и неисправимаго либерализма, лучше всего просто 
махнуть рукой, также какъ и на Салтыкова, и объявить ихъ разду¬ 
тыми знаменитостями, а произведенія ихъ безсодержательными и ни¬ 
чтожными. Что касается Достоевскаго, то въ немъ можно признать 
не вполнѣ раскаявшагося нигилиста, который свои общехрнстіанскія, 
съ Запада навѣянныя увлеченія 12 ®, отчасти искупилъ своею связью 
съ «Русскимъ Вѣстникомъ» и «Гражданиномъ». Наконецъ, прекло- 


Самъ Достоевскій нисколько не скрывалъ, что рядомъ съ 
личнымъ опытомъ, вліяніемъ простого русскаго народа и литератур¬ 
нымъ преемствомъ отъ Пушкина и Гоголя источникомъ его идей и 
чувствъ было также воздѣйствіе западныхъ писателей, въ особенности 
Жоржъ Зандъ, Диккенса и Виктора Гюго Въ 1878 г., въ разговорѣ 
со мною, онъ восторженно хвалилъ „Ьез МізёгаЪ1ез“ и взялъ съ меня 
слово прочесть этотъ романъ. • 



232 


В. С. Соловьевъ. 


няясь передъ огромною популярностью Льва Толстого, отчего не пре¬ 
возносить до небесъ художественную силу его романовъ, умалчивая 
объ ихъ идейныхъ гуманныхъ основахъ (частью воспринятыхъ отъ 
Руссо), подрывающихъ въ корнѣ всякій націонализмъ. 

Всѣ эти незамысловатые пріемы, чтобы скрыть или умалить зна¬ 
ченіе общечеловѣческаго, чрезъ Западную Европу воспринимаемаго 
элемента въ нашей иеторіи и литературѣ, — всѣ они могутъ употре¬ 
бляться и дѣйствительно употребляются «самобытными* русскими 
умами. Допустимъ, однако, что они правы. Положимъ, дѣйствительно, 
въ жизни и словѣ русскаго народа значительно только свое, ориги¬ 
нальное, исключительно національное, а все воспринятое отъ чужихъ 
народовъ пусто и ничтожно. Какъ же въ такомъ случаѣ должны міы 
цѣнить собственную доктрину этихъ самобытныхъ умовъ, если бу¬ 
детъ доказано, что принципы ихъ мнимо-національной, мнимо-русской 
мудрости прямо и цѣликомъ выписаны изъ иностранныхъ книжекъ? 
По нашимъ понятіямъ извѣстное воззрѣніе — свое или чужое, русское 
или нѣмецкое, все равно — можетъ быть дурнымъ или негоднымъ 
лишь постольку, поскольку оно ложно и безнравственно, т. е. не соот¬ 
вѣтствуетъ объективнымъ, вселенскимъ нормамъ, или щеямъ истины 
и добра. По понятіямъ нашихъ крайнихъ націоналистовъ извѣстное 
воззрѣніе дурно потому, что оно чужо-е, не-русское. Если такъ, то 
ихъ собственное воззрѣніе нужно признать вдвойнѣ негоднымъ, — и 
для насъ, и для нихъ самихъ. Оно негоро для насъ самихъ, потому 
что ложно и безнравственно; оно негодно и для нихъ самихъ, потому 
что оно чужое, не-русское. потому что оно рабски заимствовано изъ 
иностранныхъ источниковъ. Это послѣднее мы теперь можемъ дока¬ 
зать самымъ положительнымъ образомъ, благодаря неожиданной и 
тѣмъ болѣе драгоцѣнной помощи того же «Русскаго Вѣстника» 12Т . 


12